На склоне холма он бросается на землю и долго лежит ничком, чувствуя всем телом жгучие лучи солнца. Как хорошо было бы умереть…
Вдалеке масличная роща — за ней имение его дяди.
Тень от большой одинокой смоковницы понемногу накрывает его голову. Он встает, опираясь руками на сочную траву — ее темные следы остаются на хитоне, словно морские брызги, — и переползает в тень.
— Да, я должен уступить, да, — заговорил он, споря с невидимым собеседником, обхватывая голову и раскачиваясь, как от нестерпимой боли. — Пусть это будет счастье Кесария и ее, пусть… мне не надо ничего. Пусть — ему. Нельзя позволить, чтобы наша дружба распалась. Нет. Пусть — ему. Он заслуживает этого более, чем я. И она… куда мне ее звать? Скитаться по дорогам? С бродячим лекарем? С никому не известным периодевтом, странником-врачом? Что я могу ей предложить? Нет, даже подумать стыдно и смешно. Он — сын патриция… или всадника? Неважно. Я тоже сын патриция. Я махаонид, потомок Асклепия! Что толку. Ни кола, ни двора. У нее имение… что подумает Леэна? Что я зарюсь на приданное? У Кесария есть доля наследства. Вот доберемся до Назианза — и я поеду дальше. В Египет. А лучше — в Карфаген. Чтобы греческой речи вокруг не звучало, чтобы все было — чужое, чужое, чужое… Пусть он будет с ней. Да. Я решился. Надо добровольно сдаться, уступить. Я не буду разрушать нашу дружбу. Все. Прощай, Финарета. Я так и скажу Кесарию. Пусть не будет этих недомолвок. Они там провели несколько месяцев вместе — конечно, она пленена им. Он красивый, умный… девушки любят, когда глаза синие. И он высокий. Да, и Леэна его любит, а меня… просто терпит, пожалуй. Она и забрала Финарету нарочно. Что ж. Да — ни кола, ни двора. Надо привыкать. Буду жить так.
— Каллист! — позвал кто-то сзади.
Он обернулся — медленно, закрывая глаза краем ладони.
На мгновение ему показалось, что на лугу перед ним стоит Асклепий Пэан — в два раза выше человеческого роста, окруженный сиянием, в наброшенном через левое плечо огромном плаще.
— Каллист! — повторил Асклепий и бросился к нему.
— Кесарий! — закричал Каллист, кидаясь навстречу и стискивая друга в объятиях. — Кесарий…
Он зажмурил глаза от слепящего полуденного солнца.
— Послушай, Кесарий, — начал Каллист.
— Ты не слышал, как я тебе кричал издалека? Что с тобой? Каллист! Ты в слезах…Что случилось, друг мой? Ты молился? Я помешал?
— Нет, — ответил Каллист, веря и не веря, что перед ним стоит прежний Кесарий — загорелый, сильный, в покрытом пылью дорожном плаще. — Я должен тебе сказать, — его голос теперь звучал уверенно, с какой-то радостной твердостью, — я должен тебе сказать — ты один из нас двоих имеешь полное право взять ее в жены.
— Кого? — переспросил озадаченно Кесарий.
— Финарету, — быстро сказал Каллист.
Кесарий склонил голову на бок и медленно оглядел друга.
— Вот что делают они, хозяйственные дела. Что ты, что Грига — оба вы близки к френиту от них.
Он свистнул, подзывая коня.
Каллист продолжал стоять, опустив руки и щурясь от света.
— Я, интересно, для чего расписывал матушке все твои добродетели, а? — спросил Кесарий и с размаху хлопнул друга по плечу. — И про имение тоже… Я придумал. Все очень просто. Как мне раньше в голову не приходило! Отец отдает мне мою часть имения. Так? Я, наверное, уже до совершеннолетия дорос в его глазах… Мы с тобой делим ее пополам. Это немало, насколько я могу судить. И ты можешь свататься к Финарете. Видишь, все просто. Осталось только съездить в Назианз.
— К-как? В Назианз? — пробормотал Каллист.
— Ну, да — я же оттуда родом. Каппадокия — красивый край, поедем. А потом — я в Александрию, ты — сюда. Финарета просто без ума от тебя.
— Финарета? — спросил Каллист и глупейшим образом заулыбался, — Откуда ты знаешь?
— Ну… я же ее брат. Она всегда хотела иметь брата, знаешь? И потом, мы — христиане… ну, ты понимаешь, мы поговорили с ней о тебе… вернее, мы часто говорили… то есть мы все время говорили с ней о тебе! — Кесарий весело захохотал. — Ну, что ты так смотришь на меня? Поехали домой… в имение то есть. Леэна с Финаретой в повозке едут, а я — верхом. Ты был прав, я поправился совсем. Тебе надо было бы тоже съездить — ты такой усталый.
— Да нет, я ничего, Кесарий, я ничего… Говоришь, она…
— Все уши прожужжала мне о тебе. Что, не знаешь Финареты?
— Послушай, Кесарий…
— Что еще?
— Я не хочу, чтобы ты ради меня приносил жертву…
— Какую такую жертву? Я жертв не приношу. Я христианин. Забыл на радостях?
— Да не это. Давай поговорим серьезно. Ты ведь любишь Финарету?