— Найди повозку или носилки! — приказал Кесарий. — Эту девушку нужно отнести домой.
— О нет! — умоляюще воскликнула Архедамия, и слезы заструились по ее впалым щекам. — Пожалуйста!
— Ее будут ругать дома, если узнают, что ей стало опять плохо, — объяснила Гиппархия. Рыжая девушка энергично кивнула:
— Их дом неподалеку. Мы ее сами отведем.
— Вон их дом, — с готовностью показала Нимфодора Кесарию на большой особняк, окруженный облетелым виноградником, в отдалении, на этом же берегу реки. — Ее отца зовут Ксенофан, — добавила она.
— Я хочу встать, — неожиданно резко проговорила Архедамия. — Отпустите меня!
Она оттолкнула руку Кесария, оперлась на плечо рыжеволосой подруги и, тяжело дыша, выпрямилась.
— Я отведу тебя домой, Архедамия, — сказал Кесарий.
— Нет! — воскликнула рыжеволосая. — Вы только сделаете хуже. Пожалуйста, не надо! Если ее отец узнает, что ей стало плохо…
— Идите, идите отсюда! — вмешалась в разговор рабыня в шерстяном покрывале, очевидно, кормилица Архедамии. — Не надо нам тут всяких проходимцев!
— Мы — врачи, — сказал Кесарий.
— Знаем мы вас, врачей, — проворчала кормилица, отстраняя Кесария. — Толку от вас никакого, только деньги берете. Лечи вон свою певичку бесстыжую, а девиц благородных не трожь! Идем, дитя мое, пока нас не хватились!
Архедамия, поддерживаемая с двух сторон кормилицей и рыжеволосой подругой, медленно пошла по тропинке среди валунов.
— Трофим, — сказал вполголоса Кесарий рабу, — иди за ними и, если что-то случится, зови меня.
Каллист смотрел им вслед, вспоминая, где он мог видеть Архедамию. Нет, его никогда не приглашали к ней — у него, помощника архиатра Никомедии, хорошая память на больных. Ее отца зовут Ксенофан… постой-ка, какой-то Ксенофан хотел недавно пригласить врача по поводу головной боли у своей дочери. Каллист послал Фессала, тот пришел назад нескоро и такой воодушевленный — говорил, что после беседы с ним больной девушке стало намного легче. Посидоний еще сказал тогда, что ей наверняка легче стало, когда Фессал беседу прекратил. Старшие ученики все время подсмеиваются над незадачливым лемноссцем…
— Мы даже не успели еще повидать Леонтия архиатра, — проговорил вдруг Кесарий, не пытаясь прятать лицо от ледяного ветра. — Как он себя чувствует?
— Так себе… неважно. Он ждет нас завтра после полудня, будет рад тебе.
…Вечерами Каллист, отпустив учеников, часто заходит в кабинет архиатра Леонтия, и они за чашей терпкого лесбосского вина разговаривают о философии и медицине, о триаде философа Плотина и об онках-частицах врача-философа Асклепиада. Асклепиада здесь называют не по имени, а просто — «Великий Вифинец».
Он известен на всю экумену — отвергший учение Гиппократа и создавший свою собственную школу в Риме вифинский врач, друг Цицерона, и сам — оратор, Асклепиад Вифинский. «Податель прохладной воды» — так его называли в Риме. Он лечил тяжелейшие болезни холодными ваннами, и успешно. Его последователь, Антоний Муза, холодными ваннами вылечил императора Августа от болезни, которую другие врачи признавали неизлечимой. Муза был рабом, и Август не только освободил его, но и дал ему все права гражданина, чего не может иметь простой вольноотпущенник, и подарил перстень, какие носят люди из сословия всадников.
Если покопаться в родословной, вполне может оказаться, что Асклепиад с Каллистом — родственники. Асклепиад родом из Прусы-на-море, а родня Каллиста по отцу — тоже из тех краев. А мать Каллиста с острова Кос. Ее брат, Феоктист, в молодости поселился в Вифинии, получив неожиданное наследство недалеко от Никомедии. Здесь вырос и его племянник Каллист, уехавший потом на Кос — учиться медицине.
— Итак, ты полностью отвергаешь учение Великого Вифинца, дитя мое? — говорил, бывало, Леонтий врач, смеясь в седую бороду. Он называл всех учеников «дитя мое» и порой обращался так даже к своему помощнику.
— Нет, конечно. Лечить безопасно, легко и приятно — разве не должен каждый врач стремиться к этому?
Леонтий неспешно кивает, соглашаясь со словами Каллиста или же со своими долгими мыслями. Он сидит в старом кресле, обитом плотнотканой ликийской шерстью, а ноги его укутаны одеялом из заячьих шкурок. Архиатр Леонтий всегда мерзнет — даже летом он одевает под хитон тунику и никогда не расстается с плащом. Плащ у него тоже из ликийской шерсти, некрашеный, старый — местами уже протерся.
— Не к лицу старику роскошь, — говорит он.
Они пьют из серебряных кубков — у него никогда не водилось стеклянной посуды.