— Еще бы! — воскликнул Фессал. — Будешь таким, когда всех родных чуть ли не твоих глазах перережут… и потом почти под арестом жить, в чужом краю… его же, кажется, в Каппадокии держали вообще взаперти?
— Вроде да… Маленьким мальчиком, а потом второй раз, уже юношей… ну, это их дела, императорские, Фессал. Нам-то что… Посмотри-ка, они уже закончили? Выходят?
…Каллист и Фессал снова вошли в тихую, опустевшую комнату. Просдока молча сидела у ног Леонтия, обнимая их и пытаясь согреть своим дыханием.
Тонкий луч чертил на александрийском ковре безупречную светлую линию, уходящую в синеющее в просвете занавесей небо.
Темная фигура шевелилась в углу.
— Дети, — говорит Леонтий. — Дети… Евстафий… ну же…
— Фессал… прости меня… — выдавливает Евстафий, слегка заикаясь. — Я не нарочно.
— Я знаю, знаю, — кивает часто головой лемноссец, крепко пожимая ему руку над постелью архиатра Никомедии.
— Простите меня, Каллист врач… — бубнит Евстафий.
Каллист кивает и склоняется к старику в белоснежном хитоне. От Леонтия пахнет уже не пастилками, а легким и терпким запахом — знаменитое вифинское миро из тридцати веществ…
in unum qui cuncta nectis tu es sanctus spiritus, — шепчет Леонтий. — Ах, Каллист, я и не знал, что ты так страдаешь приступами гемикрании… Ты при гемикрании так поступай, старое народное средство, но очень помогает… вы, молодежь, старые средства не жалуете, я знаю… но ты попробуй все-таки… зубчик чеснока в противоположное ухо… можно чеснок с перцем растереть, это даже еще и лучше… бедное дитя… и ты никогда не жаловался… все терпел… а я и не замечал… прости меня…
— Нет, что вы, что вы… — бормочет растерянный Каллист, целуя его прозрачные руки, — зачем вы извиняетесь, Леонтий врач… я все сделаю… чеснок и перец в противоположное в ухо…
Леонтий слегка улыбается.
— Ты спрашивал меня как-то о Пантолеоне, Каллист… я не ответил тогда… да, я знал его, я был дитя, тяжко болел, страдал от мочекаменной болезни… родители не знали, что делать, так я страдал. И он совершил камнесечение, не помню, как это он сделал, это ведь должно быть очень больно, а я ничего не почувствовал, и назначил отвар из травы «слезы Елены», и больше никогда у меня не было приступов, навсегда прошли, — голос старика от напряжения начинает угасать, и он замолкает, чтобы собраться с силами.
Каллист и Фессал тревожно и растерянно смотрят друг на друга. Леонтий касается их рук, гладит их пальцы. На груди его сияет золотой знак — соединенные навек буквы «Хи» и «Ро».
— Ты хотел знать, Каллистион, дитя, был ли у меня экстаз… — Леонтий смотрит на вифинца, глаза его сияют. — О Триада, Троица… тени ее приводят душу в восторг…
— Почитай еще, Фессал…