— Мама! У Филагрия и Посидония, — при этих словах Горгонии братья, стоящие у ног диакониссы, одновременно судорожно вздохнули, — серебряные ужи на инструментах. Вот и все.
— Да, именно, — произнес Кесарий, вытирая пот со лба. — И девочка стала просить отвезти ее в асклепейон. Пришлось ее обмануть. А ездили мы в загородное имение Митродора. К сожалению, его не было дома, но я давно обещал посмотреть заболевших рабов в его валетудинарии. И змеи… то есть ужи, у него есть. Ручные. Аппиана осталась довольна.
— Зачем ты потакаешь Аппиане, Александр? — говорила Нонна, пока сын с помощью Трофима поспешно облачался в тогу.
— Мама, видишь, все хорошо — не переживай. У Кесария нет своих детей, поэтому он никогда не поймет, как с ними надо обращаться… — сказала Горгония, гладя мать по голове. — И тебе не надо было вовсе слушать всяких рабов, переболевших френитом… Если так переживать, то можно и умереть, а это самоубийство и грех.
— Да, этот Гликерий твой — странный, Александр. Он, мне кажется, заговаривается. Я сначала не поняла, а теперь вижу… И Каллистиона в дом не пустил… Ты бы дал ему какую работу попроще, а то он совсем ни к чему не пригоден у тебя… Беды бы не вышло…
Кесарий промолчал, накинул поданный Трофимом плащ.
— Мама, немедленно ложись спать и не думай ни про каких рабов. Я вернусь на рассвете, не вздумай опять волноваться.
— Раз ты едешь без Аппианы, никто даже и не подумает волноваться, — заметила Горгония. — Давай же, быстрее! Спасай отечество! Дома полно врачей, присмотрят за твоей матерью!
— Каллист, — проговорил Кесарий, пожимая другу руку. — Прости… суматоха… я очень рад тебя видеть.
— Поезжай, поезжай, — заторопил его Каллист. — За госпожу Нонну и Аппиану не волнуйся.
— Мы тебе будем записки в сенат с Трофимом посылать, — предложила Горгония. — Как Сервилия Цезарю. А Митродор будет тебя, как Катон, обличать.
— Спеши же, сынок! Не задерживай его, Горги! — всплеснула руками маленькая диаконисса.
— Фессалион, дитя мое, так ты не брат Каллиста? А вы так похожи. Откуда же ты? — спросила Нонна приветливо.
— С Лемноса.
— Ты, наверное, из эллинской семьи?
— Да, — ответил Фессал, смущаясь.
— Ну, ничего, ничего, ты же потом крестишься ведь… — ободряюще сказала Нонна, беря юношу за руку. — Сейчас многие эллины крестятся, вот муж мой тоже… даже епископом стал. А у него такая эллинская семья, все ипсистарии… Ты при асклепейоне учился, наверно?
— Нет, госпожа Нонна, у нас нет асклепейона — у нас гефестион… и грязи… лечебные… но я там не учился. У нас не было иеревсов в роду. Просто врачи. А в Новом Риме… вот сегодня, когда приехали… мы ходили в базилику с Каллистом врачом. К Пантолеону Вифинцу.
— Видишь, мама, — поспешно сказала Горгония, одобрительно кивая Фессалу. — Все, кто знают Кесария близко, начинают интересоваться нашей верой.
— Да, — сказал Каллист. — Я, например, так заинтересовался, что стал посещать огласительные беседы. В Никомедии. Но потом перестал, потому что там катехизатор — арианин. Пресвитер Пистифор. А меня никейское христианство интересует. Ваш старший сын, Григорий, рассказывает гораздо лучше Пистифора.
— Григорий? — заулыбалась Нонна. — Он, кстати, передает тебе привет. Ждет в гости.
Горгония сделала незаметный знак оторопевшим Филагрию и Посидонию, и они выскользнули из спальни.
…Во дворе один нубиец седлал белую в яблоках лошадь, другой вытирал Буцефала.
— Запомни на всю жизнь! — говорил тихо и веско Кесарий, держа трясущегося от ужаса Гликерия за шиворот и влепляя ему на каждую фразу по оплеухе, — что, если сюда придет — какой-нибудь эллин — если придет огнепоклонник-перс — если придет иудей — или даже индийский гимнософист, в чем мать родила — или любой христианин — никеец или арианин — омиусианин — омоусианин — омий или аномей — и постучится в эту дверь — то ты ее откроешь — и их впустишь! Если тебя не научили этому — на ваших катехизических беседах — так я тебя научу! А чтоб лучше помнилось — ты получишь сорок розог! Чтобы это, как пропись, записалось на твоей шкуре!
Он отшвырнул скулящего Гликерия, схватил поводья у нубийца и умчался во тьму.
— Хозяин твой не на носилках, что ль, поехал? — спросил удивленный преторианец у Трофима.
— Нет, господин преторианец, как видите, сами верхом поскакать изволили! — гордо ответил Трофим.
15. О ночной жизни Нового Рима
… Было уже далеко за полночь, когда нубийцы внесли белеющие в темноте носилки во двор. За ними следом вошел Трофим, ведя в поводу белую лошадь. Кесарий легко спрыгнул на плиты двора и подбежал к Каллисту.