— Макрина идет! — воскликнул Рира, указывая на тропку, ведущую в глубину сада.
Кесарий оглянулся — и мгновенно оказался на траве.
— Вот так вся мужская доблесть рушится в прах из-за одного лишь имени жены! — глубокомысленно изрек молодой каппадокийский ритор. — Великий силач Милон, как говорят, тоже был пойман сей страстию!
Борцы теперь катались по земле — Кесарий изо всех сил стремился наверстать упущенное, но теперь его рост был для него не преимуществом, а недостатком.
— Навкратий! Не валяй Кесария в пыли! — очень правдоподобно изобразил голос Эммелии Рира.
Когда эти слова еще звучали, константинопольский архиатр высвободил, наконец, левую руку, и цепко ухватив Навкратия, прижал его к земле.
— Ничья! — завопил молодой ритор, отбрасывая оливковую ветку. — Победила дружба!
— Подыгрываешь брату, Рира? — пыхтя, спросил Кесарий, пытаясь прижать соперника плотнее. — Используешь ложь для победы родственников, софист? Превращаешь честные состязания в бесславные игрища?
— Так что, Макрины здесь нет? — удивленно спросил Навкратий, тщетно пытаясь высвободиться. — Ты наврал, ритор?
— Ничья, ничья, — покровительственным тоном продолжал его младший брат, забыв осторожность. — Вставайте же! Полно вам ребячиться!
К его полной неожиданности, борцы оставили друг друга и, вскочив на ноги, не сговариваясь, бросились к нему.
— Позоришь честь семьи! — кричал Навкратий.
— Расстраиваешь честное состязание! — вторил ему Кесарий.
— Вы что?! Отпустите! — закричал бывший чтец, тщетно пытаясь спастись бегством. — Я не хочу! Крат, ты с ума сошел!
— Бросим-ка его в пруд, — предложил лесной отшельник, надежно держа брата за ноги.
— Отлично, — согласился архиатр, держа Риру за руки. — Понесли!
— Вода холодная! — взмолился тот.
— И еще добавь — мокрая! Трактат о природе вещей напишешь, если выплывешь!
— Маменькин сынок! — возмутился светлокудрый гигант Навкратий. — Это в июле вода для него холодная!
— Отпусти, мне щекотно! Я боюсь щекотки! Кесарий! Крат! Не бросайте меня в воду! Я плохо плаваю! Увы мне! — вопил несчастный ритор.
— Вот у тебя и появится прекрасный случай научиться, — последовал бесчеловечный ответ.
Молодые люди раскачивали то хохочущего, то умоляющего о пощаде ритора на берегу покрытого цветущими водяными лилиями пруда.
— Если, как ты сказал недавно, я подобен Исаву, то ты, брат мой, станешь сейчас подобным Ионе! — торжественно возгласил Навкратий. — Кесарий! Бросаем его на счет «три».
— Брат мой человек волосатый, лесной, он груб и неотесан, но ты-то, Кесарий, понимаешь, что такая жестокость повлечет за собой глубокие расстройства в моем здоровье! — вскричал Рира, запрокидывая в отчаянной мольбе голову так, что его светлые спутанные волосы касались травы. — Подумай, какая это будет утрата для эллинской словесности?! Сколько речей погибнет в зародыше, не будучи поверена ни пергамену, ни даже дощечке! — тут он выплюнул прядь волос, попавшую ему в рот.
— Напротив, это должно укрепить твое здоровье, — глубокомысленно ответил последователь Асклепиада. — От ритмичного покачивания, которому мы тебя сейчас дружелюбно подвергаем, ток онков восстанавливается в теле твоем…
— … а наипаче же — в языке твоем, — добавил Навкратий.
— А прохладная ванна должна закрепить результат!
— Впрочем, если ты и покинешь нас навсегда, брат мой, — скорбно продолжил гигант, — то Келено под руководством Макрины напишет «Похвалу вдовству».
— Асклепий и Геракл составили дуумвират, вооружившись против меня! Братья мои, в ров смертный бросаете меня! Пожалейте юность мою и седины матери моей! — нараспев причитал Рира.
— Да, конечно, непременно маму позови! — съязвил Навкратий. — А лучше Макрине пожалуйся, как только она вернется из Армении. Впрочем, она как раз меня просила, чтобы я с тобой серьезно поговорил…
— Меня укачало! — капризно заявил ритор и потребовал: — Бросайте меня скорее в этот злосчастный пруд!
— Э, нет, чего захотел! Теперь уж точно покачаем…
— Помнишь, как ты Макрине пожаловался, будто бы я тебя дразнил?
— Будто бы! Ничего себе — «будто бы!» — возмутился Григорий, тщетно силясь приподняться. — Ты мне говорил, что я — приемный сын в семье, и что скоро приедет моя настоящая мать, эфиопка, черная, как сажа, и заберет меня навсегда в Эфиопию! И плакал я горькими слезами, и побежал за утешением к сестре своей! И она призвала тебя к ответу! А злопамятность, о Навкратий, замечу, тебя, как философа, не украшает отнюдь!