Он ошибся. Белла оказалось упрямее и умнее, чем ему казалось. Она выбрала молокососа Яхора, которым вертела как хотела, а тот только заглядывал ей в рот и позволял все на свете. Точнее, это Стерлинг вначале так думал. Потом он вдруг понял, что Яхор, наоборот, несмотря на то что с жены пылинки готов сдувать, умеет повернуть дело так, что Бель покоряется ему во всем. Как он, бес его возьми, сумел?
Роберт завидовал. Ревновал. Осуждал их, в душе желая познать такую же страсть. Степняки, конечно, другие. Они не скованы условностями.
Взять хотя бы доктора Кимака. Казалось бы, умнейший человек, потрясающей силы целитель – а для чего-то каждый день идёт в больницу для нищих, где лечит совершенно бесплатно. Да еще дочь с собой таскает. Вот Раиль, его сын, тот знал толк в жизни. Стерлинг вместе с Раилем и Джерри учился в университете, до той некрасивой истории с куртизанкой Кимак-младший был отличным парнем, да и потом, когда все закончилось, вел себя разумно. Но тоже условностей не признавал, делал, что хотел.
Словом, степняки дурные, но и он, потомок одного из двенадцати родов, теперь такой же.
Так вот, Розанну он принял сразу и целиком. Хочет трупы допрашивать – пусть. Хочет в мужском костюме гулять – ей виднее. Не такая она женщина, чтобы ее скрутить можно было. С ней нужно договариваться, причём по-хорошему. А по-плохому с ней вообще нельзя, есть в ней какой-то надрыв. Она как чашка с трещиной: неловкое движение – и останутся лишь осколки. Ей нужна нежность. А нежности в Роберте с избытком, он готов на руках её носить и колени целовать.
Почему – пока не понял, да только рядом с ней он себя дураком не чувствует. И никем не чувствует: ни лордом, ни начальником департамента, ни даже магом – просто мужчиной. С ней не нужно притворяться.
Кажется, она именно то, что ему нужно.
Впрочем, она так не считает.
– Угомонись, я не пойду за тебя замуж, – лениво заявляет Розанна, отпихивая от себя длинное тело Роберта.
– Почему это? – не соглашается тело, притягивая ее к себе.
– Потому что… потому что…
– Очень информативно.
– Ты меня не любишь.
– Да ладно! Откуда ты знаешь? И вообще, как связаны брак и любовь?
– Ну…
– Разумный брак должен строиться на взаимоуважении и терпении. А любовь – сказки для дураков.
– Ты зануда.
– И что, это является препятствием?
Рози тяжело вздохнула и перекатилась на Стерлинга, опираясь на его грудь и заглядывая в глаза.
– Роб, ну правда. Твоя семья меня никогда не примет!
– И это еще один плюс брака со мной. Никаких буйнопомешанных родственников. Никаких семейных посиделок. Никто не плюнет в твою тарелку и не накапает яда в вино. Я ведь тебе нравлюсь, Рози. И твой резерв полон, полон до краешка, разве это не прекрасно?
– Прекрасно, – согласилась некромантка. – Но нам совершенно не обязательно жениться. Зачем себя ограничивать? Вдруг через пару лет тебе захочется разнообразия?
– Мне? – с удивлением переспросил Роберт. – Разнообразия?
Розанна захихикала, понимая, что сморозила глупость. Она уже неплохо знала Стерлинга и понимала, что он педантичен и крайне не любит что-то менять в своей жизни. Разнообразие – явно не то, чего он хочет от жизни. Но и брак ему совершенно ни к чему. У него и так все прекрасно.
Розанна ему не подходит категорически. Детей она, скорее всего, родить не сможет, образ жизни ведет преимущественно ночной, работает с трупами. Да и женственности в ней ни на грош. Она бы и рада объяснить это Робу, но разве он слушает? Как мальчишка, руки свои шаловливые тянет к ее груди.
– Накажу, – шипит Розанна недовольно, а он только смеется и отвечает:
– Ну, накажи.
Рози замирает. Она – некромант. От одной только мысли, как веревки опутывают аристократически сухие запястья Роберта, возможно, даже оставляя красные следы, у нее слюна во рту скапливается. А что уж говорить про стек?
Когда голод у нее становился совсем невыносимым, когда от сухости во рту кружилась голова, она надевала маску и шла в бордель. Не за сексом, разумеется – она ведь не хотела в тюрьму. Но чужая боль, смешанная со сладострастием, тоже питала, хоть не так уж и полноценно. Скорее, как десерт. На одном десерте долго не протянешь, но это было лучше, чем полноценный голод.