Смерч ужаса ворвался в семью и чуть не разметал нас в разные стороны: нам захотелось бежать из дома, из этого дома, который вдруг стал нам чужим, — ушла мать, ушел отец и вокруг только кровати и неопределенность, глухие стены и пустота. Мы бы и разбежались, но Эзекиэль взял вожжи в свои руки.
— Мама умерла, — сказал он. — Ей мы помочь не можем. Но папа жив, и ему мы еще пригодимся.
Эзекиэль вместе с Жоао отправились в полицию.
— Да, Галисиец у нас, — услышал он ответ.
— Нельзя нам его увидеть?
— Вам? А вы кто такие?
— Его сыновья.
— Нет, ему запрещены свидания, — отрезал полицейский и занялся своим делом.
— За что его арестовали? — робко спросил Эзекиэль.
— Наверное, не за то, что орешки щелкал, — хихикнул полицейский и, взглянув на Эзекиэля, спросил — Ты что, не знаешь, чем занимался отец?
— Знаю, — вспыхнул Эзекиэль и опустил голову.
— Вот за это и сел, — сказал полицейский и добавил: — А теперь его поймали с поличным, да еще при обыске нашли бриллианты, так что ему не отвертеться.
Эзекиэль и Жоао молчали — что на это скажешь? Но напоследок все-таки спросили:
— Что нам теперь делать?
— Не знаете, что делать? — удивленно посмотрел на них полицейский.
— Нет.
Полицейский нахмурился, встал из-за стола и подошел к ним.
— Откуда вы такие взялись? Дети вора, называется, — сердито проговорил он. — Ну, а в прошлый раз что вы делали? Не станете же говорить, что Галисиец попался в первый раз?
Жоао и Эзекиэль переглянулись.
— Конечно, не в первый. Раньше мама брала адвоката, — сказал Жоао.
— Ну вот, так о чем же речь, — облегченно вздохнул полицейский. — Какие вам еще советы?
Братья молчали.
— Ну, что стоите? Может, маму тоже арестовали?
— Нет, мама несколько дней как умерла, — проговорил Эзекиэль.
Полицейский озадаченно на нас уставился.
— Значит, одни остались?
— Да, одни.
— И денег нет?
— Нет.
Полицейский растерялся — тут не то что дети, взрослый ничего бы не придумал.
— Ну что же, остается ждать, — в раздумье проговорил он, не сумев предложить ничего лучшего, и потом пробормотал, расчувствовавшись: — Только надо терпением запастись. Шуточками ему теперь не отделаться.
Под конец он ободряюще похлопал Эзекиэля и Жоао по плечу и подтолкнул их к двери.
— Ну вот и все, ребята, — как можно мягче проговорил он. — Придется уж вам самим эту кашу расхлебывать.
XII
Самим расхлебывать… Через два месяца в доме не осталось даже стула. Мы все распродали или заложили в ломбард: стол, комод, кровати, буфет; даже перину родителей и матрацы Жоао и Эзекиэля пришлось снести старьевщику. Спали мы теперь на полу, по двое на одном матраце, постелив заношенные простыни и прикрывшись оставшимися одеялами.
Жоао и Эзекиэль смогли все-таки пробиться к отцу. Отец оказал, что его дело конченое, ну а мы, он надеется, выплывем — ведь мы-то на свободе, и нам кто-нибудь непременно поможет. Но кто? Отец всегда говорил, что помощи ждать неоткуда. А теперь он принялся лихорадочно перебирать в памяти всех своих друзей, друзей, что без конца меняют адреса и никогда не знают заранее, где они будут ночевать, друзей, о которых наверняка не скажешь, на свободе они сейчас или в тюрьме, прячутся от полиции, или скрываются за границей, или, может, их вовсе нет в живых. Он вспомнил несколько адресов: Мадрид, Росарио, Сантьяго, Монтевидео — и велел туда написать. Письма шли, и время шло. А у домохозяина не было времени ждать, пока письма дойдут до адресатов и придет ответ; и лавочник не хотел ждать, и продавец молока, и мясник, и булочник. У нас же не хватало духу просить их, чтобы подождали. Какой толк рассказывать про письма? Тем более, что ответа мы так и не дождались. Братья рыскали в поисках работы, и я тоже, надеясь, что меня возьмут куда-нибудь посыльным, разносчиком или учеником. Но если брали, то денег платили, только чтоб с голоду не умереть. Взяли на неделю в портновскую мастерскую. «Денег платить не будем. Один обед». Научился пуговицы пришивать. А вечером домой приходил — никого, братья где-то промышляли. Я садился на матрац и терпеливо ждал. Темнело, тогда я зажигал свет и принимался читать на пустой желудок. Под конец не выдерживал и засыпал в одиночестве. Долго так продолжаться не могло. Жоао решил податься в Бразилию, о чем он нам и сообщил. Он надеялся разыскать там мулата Педро и прислать денег. И вот он отправился в путь — может, пешком, а может, морем или на поезде, кто его знает. Но больше мы о нем не слыхали. Отцу в это время как раз присудили какой-то очень долгий срок, не то десять, не то двадцать лет, не помню точно, — цифра нам показалась тогда чудовищной, потому что самому старшему из нас еще не было двадцати, — и никакой адвокат, даже заплати мы ему вперед, не смог бы уменьшить этот срок хоть наполовину.