— Ну, приступим, — прошелестел он сухими губами, макая перо в чернильницу. — Имя?
Мы все привстали на цыпочки и вытянули шеи, стараясь разглядеть, что станет делать невзрачный человечек.
— Рохелио Санчес.
— Профессия?
— Что?
— Кем работаешь?
— А… Лодочник.
— Бывал под арестом?
— Да, не раз.
— За что?
Рохелио Санчес — высокий костлявый парень — раздвинул бледные губы, обнажил крупные резцы и изобразил на своем младенчески-невинном лице широкую улыбку.
— Не помню.
— Кража со взломом?
— Боже меня избавь.
— Значит, контрабанда?
— Нет…
— Пьянство?
— Да, это было…
— Драка?
— Стукнул кое-кого.
— Местожительство?
— Холм Бабочка, ночлежный дом «Тополь», комната четырнадцать.
— Снимали отпечатки пальцев?
— Ясное дело. Поиграл на клавишах.
— Срок имел?
— Никогда.
— Судился?
— Нет.
— Прозвище есть?
— Да. Меня зовут дон Рохе.
— Это не прозвище.
— Не я придумал.
— За что взяли сегодня?
Дон Рохе, который так легко одолел предыдущие вопросы, в этом месте запнулся и вопросительно посмотрел на одного из жандармов. За что его взяли?
— За нарушение порядка и посягательство на частную собственность, — ответил жандарм.
— Так. Судить. Следующий.
Рохелио Санчес, напуганный всей этой процедурой, смысла которой он так и не понял, отошел от стола.
— Альберто Контрерас, маляр. Холм Колесо. Двадцать первый переулок. Да, за пьянство. Женат, прозвища нет.
Мрачный субъект с лисьей мордочкой едва успевал записывать. Тут он на секунду отложил перо, поднял голову и, внимательно посмотрев на маляра Альберто Контрераса, сказал:
— Не годится скрывать прозвище. По прозвищу человека найти легче, чем по фамилии.
— Но у меня нет прозвища. Прикажете выдумать?
Альберто Контрерас был смуглый одутловатый коротышка с совиными глазами и короткой шеей, голос его шел, точно из бочки.
— Странно, — протянул писарь и шумно присвистнул зубом, словно вспомнив, что можно поработать не только языком. — С такой-то физиономией и чтоб без клички… Следующий.
— Пруденсио Мартинес. Холм Блаженства, Морская улица, дом восемьсот девять, торговец, холост.
— Прозвище?
— У меня нет.
Писарь снова положил перо и недовольно выпрямился:
— И у тебя нет прозвища? Да откуда вы такие взялись? Из министерства финансов, что ли?
Пруденсио Мартинес — парень в засаленной куртке — никак не мог взять в толк, чего этой канцелярской крысе от него нужно. Служащий недоверчиво покачал головой, опять причмокнул языком — зуб не давал покоя, и он без конца его обсасывал, будто оттого легче становилось, — и уткнулся в книгу.
— Чтоб ни у кого не было прозвища! — вздохнул он.
Все, кроме прозвища, казалось ему, несущественным. Имя, местожительство, профессия, социальное положение еще ничего не значат, ни о чем не говорят; они никак не отличают человека, и потому смысла в них особого нет. Прозвище — это совсем другое дело. Сотни людей — он обычно говорил «лиц» — проживают на Морской улице, или в ночлежном доме «Тополь», или в Двадцать первом переулке, а сколько на свете торговцев, маляров, лодочников, по имени Альберто, Пруденсио или Рохелио — не перечтешь, но не найти и двоих с одинаковым прозвищем.
Многие даже понятия не имеют, как по-настоящему зовут товарища по работе или соседа, но прозвище его знает каждый. А нет прозвища, так дадут — это легче легкого. И удобно.
Писаря, казалось, одни только прозвища и занимали — вы бы посмотрели, с какой готовностью он хватал перо, чтобы записать очередную кличку. По мере того как шел допрос и нанизывались пустые стереотипные фразы, мы все больше и больше убеждались, что он прав, — прозвище было единственным, что отражало человека, его характер.
— Вот потому-то мне и нравятся воры, — заговорил человечек. — Ни одного не встретишь без клички. Только попадут в полицию и, смотришь, уже выдумали себе новое имя, и так раз двадцать. Но прозвище они никогда не меняют, да и невозможно: раз приклеилось — никакая сила не отдерет, даже после твоей смерти будут помнить. Вот Орлиный Нос, к примеру. Весь Чили знает его кличку, ну а кому известно его настоящее имя? Никому, я думаю. Даже крестная мать и та забыла.