— Ну и тоска. И когда этот судья заявится?
Наконец судья явился: свежеотутюженный сухощавый человек невысокого роста и сутулый; лет он был средних, а уже начинал лысеть. Судья вошел в помещение и недовольно всех оглядел — начинался его трудовой день. Мы задвигались, засопели, закашляли, а жандармы повскакали с мест. За судьей презрительно выступали еще трое или четверо, по виду судейские крючки, чистенькие, припомаженные — только что вылезли из теплых постелей. Через несколько секунд отворилась дверь, и один из них приказал:
— Введите арестованных.
Нас повели гуськом. Судья восседал за письменным столом, который стоял на возвышении, покрытом неким подобием ковра — чем-то темно-красным и мохнатым. Он сидел, опираясь на стол локтями и опустив голову на сомкнутые запястья рук. На носу у него было пенсне. Свет в комнату проникал через окно, из-за судейской спины. Судья оглядывал нас, совсем как те прохожие, — благодушно и с безразличным любопытством. Наконец все заключенные выстроились в длинную цепь, и тогда он положил руки на стол и углубился в бумаги. Он смотрел то на нас, то в бумаги, снова на нас и снова в бумаги — видно, что-то ему там не понравилось.
— И это все? — спросил он наконец, обращаясь к одному из жандармов и кивая головой в нашу сторону.
— Нет, ваша милость, — не сразу, как-то неуверенно проговорил жандарм.
Судья полистал бумаги, вытащил из пачки какие-то документы, а остальные отложил в сторону, потом пошевелил губами, точно считал про себя, и сказал:
— Тут обвинение в краже, драке, расхищении собственности и в нарушении общественного порядка — всего четыре, а арестованных тридцать семь. Безобразие! Что это, заговор?
Он подумал немного. Не иначе, его смущало, что так много заключенных зараз: тридцать семь засудить — это тебе не шутка.
— Педро Карденас, — вызвал он.
— Я, сеньор, — произнес тот, делая полшага вперед.
— Хуан Контрерас.
— Здесь, — ответил другой.
Судья назвал еще нескольких, и каждый сделал полшага вперед.
— Пусть подождут в коридоре, — сказал он жандарму.
Такой приказ не привел их в восторг. Выйдешь в коридор и опять жди до бесконечности.
А мы остались в комнате. Мы — это те, кого взяли за драку и нарушение порядка. Судья все еще не мог разобраться, что к чему.
— Ничего не понимаю, — бормотал он.
Секретарь поднялся и, подойдя к судье, что-то ему прошептал. Тот передал какой-то документ, и секретарь стал дальше вычитывать имена. Нас разбили на три группы. Потом секретарь опять отдал документ судье и, спустившись с приступки, пошел в угол, за свой письменный стол — поменьше судейского. Блюститель закона поднял голову, остановил свой взгляд на одной из групп и медленно, с запинкой, проговорил:
— Нарушение порядка, драка, разбитые фонари, перевернутые трамваи… Что вы можете сказать в свое оправдание?
Один вышел вперед и стал что-то путано объяснять. Никто его не понял. Выходило только, что он не виноват и что задержали его по ошибке; он шел по улице, навстречу какие-то люди, никак не выбраться было, а полиция думала, он с ними, и его забрали. Судья слушал равнодушно, со скучающим видом — вечно одно и то же, сотни раз слышал, наизусть уж выучил. Тут выступил другой и затянул ту же длинную песню. Секретарь записывал, только иногда поднимал голову и насмешливо поглядывал на этих людей, лепетавших жалкие оправдания. Судья теперь сидел, подпирая рукой щеку, а пальцами другой барабанил по бумагам. Он переводил взгляд с потолка на говорившего, а потом слепо, устало глядел в бумаги или на пол. Защищались только трое. Остальные, понимая, что ни к чему заводить все ту же историю, и не умея придумать ничего нового, молчали. Все уже было сказано, им нечего было добавить, а судье и подавно.