Глаза у меня слипались, я повалился на нары и заснул. Не знаю, сколько я спал на этих жестких досках. Час, два, три? Проснулся я оттого, что один из угрюмых, тот, который сидел у меня в ногах, что-то говорил, расталкивая меня.
— А… — промычал я спросонок.
— Ты Анисето Эвиа?
— Да, — удивляясь, что кто-то знает мое имя, ответил я и сел на нарах.
Угрюмый кивнул на дверь и сказал: Тут тебе обед принесли.
— Мне? — еще больше удивился я.
Если бы он сказал, что принесли билет на пароход, я бы и то меньше удивился.
— Да, это, наверное, тебе. Другого Анисето Эвиа здесь нет.
Все еще не веря, я взглянул за решетку — там стоял мальчик лет десяти-двенадцати, стоял и улыбался. Он просунул сквозь прутья сумку с провизией и нетерпеливо вертел ее в руках.
— Да ну, берите же! — крикнул он, видя, что я не спешу.
Неужели это мне? Я медленно поднялся и пошел к мальчишке. Тот взглянул мне в глаза и широко улыбнулся, обнажив крупные желтые зубы.
— Вы Анисето Эвиа?
— Да, — кивнул я.
Я в недоумении пожал плечами, забрал у него сумку и застыл, не зная, что теперь с нею делать. Мальчишка уже собрался бежать, но тут я спохватился и крикнул ему вдогонку:
— Кто это прислал?
Парнишка пожал плечами. Он был босиком и в какой-то рвани — без рубахи, ее заменял лоскут, к которому были пристегнуты слишком широкие брюки.
— Почем я знаю, — в свою очередь, удивился он. — Мне заплатили, сказали — кому, я и принес. Целых полчаса ищу вас. Ешьте скорее, а то остынет.
Я не мог успокоиться.
— А ты видел того, кто заплатил?
Мальчик минутку подумал.
— Да, красная рожа, вся в прыщах.
И бросился бежать. Значит, Сурик! Собственно, только он и мог прислать, потому что кто же еще знал здесь про мой арест? В этом городе меня и вообще-то никто не знал, и дел у меня ни с кем не было; вот только с Суриком, если, конечно, можно считать делом его предложение заплатить за меня штраф. Раз не удалось заплатить, он решил хоть накормить меня. Великодушный Флорентино Эрнандес! Больше он мне передач не присылал и тоже навсегда исчез из моей жизни. Работа, «красули», как он говорил, нужда или болезни вычеркнули меня из его памяти, да и с чего бы он стал меня помнить? (Где ты сейчас, славный портовый маляр? Может, тебя уж и в живых нет? А может, состарился — вроде меня или даже больше того? Но каким бы ты ни стал, хоть древним, высохшим, как Мафусаил, старцем, все равно твое имя, твои мясистые губы и красное лицо, твой разбухший язык и слюнявый рот никогда не изгладятся из моей памяти. И твой обед тоже.)
Я повернулся и увидел, что на меня смотрят десятки удивленных и доброжелательных, завистливых и даже, кажется, злобных глаз. Я двинулся к двери. С трудом одолев этот путь, я взял сумку с передачей и поволок ее так, словно то была не обычная продуктовая сумка, а семипудовый мешок, набитый индюками, цыплятами, курами или даже целыми бараньими тушами. Так я добрался до нар и, робко вобрав голову в плечи, присел на краешек, не понимая, что теперь делать.
И вдруг я услышал:
— Да ты ешь, остынет.
Я поднял голову и увидел угрюмого — того, что меня разбудил. Он мне улыбнулся и кивнул на сумку:
— Ешь, ешь.
Наверное, он заметил мою растерянность.
Я придвинул к себе сумку, развязал ее и чуть не свалился в обморок: от кастрюли с бульоном, в котором соблазнительно поблескивали прозрачные янтарные жиринки, шел аппетитный запах. Там плавали картофелины, кружочки моркови, кусок мяса, луковица, петрушка, капустные листы и даже несколько зерен риса. Я, совсем как Сурик, стал пускать слюни и поскорее захлопнул рот, чтоб не перелилось через край. Однако есть мне было нечем, и я с надеждой взглянул на угрюмого. Он встал, подошел к стене, порылся в своем узелке и принес мне ложку и вилку.
— Ножа у меня нет, — сказал он, точно извиняясь, — здесь не разрешают.
Я поблагодарил и, вытащив из-под кастрюли миску, хотел было уже приняться за еду, но вспомнил про моего доброжелателя.
— Может, тоже поешь? — протянул я ему котелок.
— Спасибо, я уже ел, — с достоинством и явно испытывая неловкость, ответил тот.
До остальных мне не было дела, и я набросился на еду, сначала не очень разбирая, что я глотаю. На дне сумки стояла еще одна миска — с мясом, гороховым пюре и салатом. Обед был по всем правилам, и хоть голоден я был как волк, но от удивления и неожиданности у меня кусок застревал в горле. Одолев наконец почти весь обед — осталось только немного пюре и кусочек твердого, как подошва, мяса, который никакими зубами было не разгрызть, — я завязал сумку и сыто отвалился.