Щелкнул замок.
— Всем в коридор! Встать в одну шеренгу! И ни с места!
Мы вышли и построились в длинный ряд, а коротышка стоял перед нами и перебегал взглядом с одного лица на другое. Но ни на ком остановиться не мог: как тут поймешь, кто украл?
Жандарм, который первым пришел на зов пострадавшего, еще один тюремщик и начальник караула вошли в камеру и перевернули там все вверх дном: белье, постели, узелки. Но ничего не нашли и снова возвратились в коридор.
— А теперь, — сказал начальник, становясь около коротышки, чтоб удобнее было руководить операцией, — обыскать всех!
Нас безжалостно перетрясли с ног до головы, обшарили не только карманы, но и все укромные уголки на теле.
— Раздвинь ноги, немного шире. Подними руку, расстегни ремень. Теперь прыгни.
Чужие руки скользили по телу, залезали под мышки, обшаривали живот, ляжки, ноги.
— Снять ботинки! Быстро! Сложить у стены!
Во время всей этой процедуры обыска без умолку болтали только те четыре вора:
— Ну, поосторожней! Не жми! Что, думаешь, я часы сюда запихал?
У этих не было ни тени страха или смущения, и, как ни странно, им даже не велели снять ботинки.
— Нигде нет, — ворчали жандармы, которым надоело спину ломать, шаря по ногам.
— Видите, сеньор, нигде нет, — повернулся к владельцу часов начальник.
Несчастный только вздохнул.
— Вы слышите? — спросил жандарм еще раз.
— Да, начальник.
Потом помолчал и добавил с вымученной улыбкой:
— А что, если они переправили в другую камеру?
Начальник караула откинул назад квадратную голову и заклокотал в безудержном хохоте.
— Что ж, прикажете все камеры обыскать? — сквозь смех выдавил он. — Нет, дорогой. Уж если тут что сгинуло — не часы даже, а какая-нибудь паршивая ложка, то пиши пропало: легче иголку найти на дне океана. Начни только искать, весь город переворошить придется, а толку что? Ты в один дом, а она уже, смотришь, в соседнем.
Он подошел к человечку и потрепал его по плечу.
— Когда вы в другой раз попадете в тюрьму, — заговорил он, — я вам этого, конечно, не желаю, то не вздумайте тащить с собой часы — какие ни на есть: золотые, серебряные, металлические, железные, жестяные или даже деревянные. Лучше продайте их, подарите, заложите, выкиньте, только не берите с собой или уж на худой конец припрячьте и забудьте, куда спрятали. Иначе их вам не видать: все одно сопрут.
И, повернувшись к заключенным, рявкнул:
— А ну заходи, ворюги! — И презрительно хмыкнул.
Мы молча вошли в камеру и разбрелись по своим местам. Только хозяин золотых часов еще долго стоял у решетки. Он был какой-то непохожий на всех, не могу объяснить чем. Чувствовалась в нем отчужденность и глубочайшее презрение к тюрьме и ее обитателям, ко всем вместе и к каждому в отдельности. Не знаю, может, он считал для себя унизительным общаться с арестантами, а может, в отличие от нас — мы так или иначе приспосабливались к создавшемуся положению, — никак не мог свыкнуться с этой новой обстановкой, никак не мог осознать, что он за решеткой. И, наверное, не потому, что не хотел приспособиться или считал, что страдает понапрасну, а просто это было выше его сил. Я думаю, если бы он даже понял, что получает по заслугам, он все равно бы не переменился. Все случившееся, вероятно, перевернуло ему душу, и он ушел в себя. Он оторвал пальцы от решетки, но пойти к нарам не решился и, засунув руки в карманы, принялся ходить взад и вперед вдоль двери, даже не потрудившись привести себя в порядок после той внезапной атаки: жилет нараспашку, шляпа едва держится на затылке. Он то и дело с тоской и надеждой смотрел в патио, но не произносил ни слова, ни у кого не искал сочувствия; и его никто не трогал, не заговаривал с ним. Все, видимо, понимали его положение, а может, им просто было наплевать. Потом, устав метаться, он присел на краешек нар и просидел так до самого вечера. Иногда только закинет ногу на ногу и покажет свои черные шелковые носки. В камере под самым потолком уже зажглись тусклые лампочки. Почувствовав приближение ночи, он вскочил и снова заметался перед дверью, с отчаянием вглядываясь в сумеречный патио. Наконец, когда совсем уже стемнело, к дверям камеры подошел жандарм и раздельно сказал:
— Франсиско Луна!
— Я, — замедлил шаг коротышка. И подошел к решетке.
— Сейчас вам будет постель и ужин, — сказал жандарм.
Человечек словно онемел. Это была страшная новость, хуже не придумаешь. Значит, сегодня он ночует, в тюрьме.