Они тоже посмотрели на меня — сначала один, потом другой бросил в мою сторону испытующий взгляд. Первым поднял на меня глаза тот, что шел справа, ближе к лестнице, — он взглянул пронзительно, точно хищная чайка, которая бессознательно, одной лишь сетчаткой, фиксирует намеченную жертву. Я ни на секунду не усомнился, что мой образ, на момент схваченный зрительным нервом, не дошел до его сознания, не отпечатался в его мозгу. Я был для него случайным зрительным раздражителем, досадным объектом, лишенным всякой реальности и смысла. Он не вдумался в меня. Он смотрел так, как смотрит на своего собрата зверь или птица, он видел во мне не существо, себе подобное, которое питается той же пищей и имеет те же повадки, а потенциального врага. Это был пытливый, равнодушный ко мне взгляд случайного прохожего, для которого я всего лишь одушевленный предмет, предмет из плоти и крови, мускулов и сухожилий. Потом он отвел глаза и стал смотреть куда-то в сторону, а на мне невзначай остановился взглядом его товарищ. Я поймал на себе этот взгляд, и он вознаградил меня за все: его глаза не просто мельком меня обежали, но заметили меня, увидели и признали во мне человека. Мой доброжелатель даже улыбнулся мне — не потому, что на это была какая-нибудь причина, но, видно, у него этих улыбок было хоть отбавляй, вот он и не скупился. Как по-разному посмотрели на меня эти двое — один лишь скользнул равнодушным взглядом, другой увидел себе равного. Я же продолжал за ними наблюдать. Что они искали? Что высматривали в песке? Что они там подбирали и почему иногда прятали это что-то в карман, а иногда отбрасывали в сторону? Бесконечной чередой, как уже сотни лет подряд, набегали на берег волны и, с шумом расплескавшись по круглой прибрежной гальке, докатывались тоненькими ручейками до грязной, замусоренной улицы, до которой никому не было дела и которую подметал, да и то местами, один лишь прибой. А в тех местах, куда не добирался прибой, валялись окурки, обрывки бумаги, щепки. Иногда волна набегала на незнакомцев, и тогда, щадя ноги — ноги, конечно, а не башмаки, потому что их башмаки были в таком состоянии, что заботиться о них не имело никакого смысла, — они жались к улице.
Я взглянул вниз: какие-то зеленовато-желтые крупные горошины перекатывались в песке. Зачем они их подбирали? Что в них такого ценного? Один из мужчин нагнулся, поднял одну горошину и стал внимательно ее рассматривать, но, вероятно, находка его не удовлетворила, и он отбросил ее в сторону. Горошина была совсем маленькая — не больше песчинки, и мне даже не удалось заметить, куда она упала, бесшумно, ничего не потревожив вокруг. Сделав несколько шагов в противоположную сторону — чтобы не подумали, что я их преследую, — я наклонился и стал внимательно разглядывать песок: если там рассыпаны какие-нибудь драгоценности, то я их тоже увижу. Но я ничего не нашел. Влажный песок под ногами — и только. А ведь они, эти странные люди, что-то там ищут и что-то находят, и за сумасшедших их не примешь. Я выпрямился как раз в тот момент, когда они оглянулись. Видимо, они заметили, что я тоже рассматриваю песок, потому что вдруг остановились.
Мне стало стыдно, я боялся пошевельнуться. И вот они снова медленно бредут по берегу и с упорством маньяков неотрывно буравят глазами песок, позволяя мне рассмотреть их во всех подробностях. Один из них — тот, безразличный, — оброс до неприличия длинной, видно дней десять не бритой щетиной, которая негнущейся проволокой торчала во все стороны и, казалось, срослась с густыми, тоже давно не стриженными жесткими волосами. Они почти закрывали ему уши, а потом, не зная, куда деваться, набрасывались на лицо и, несомненно, вопреки воле хозяина, разрастались густой бородой, которая едва ли доставляла ему удовольствие, но зато выделяла его среди прочих. Парень был уже близко, и я отвел глаза — не хотел встречаться с ним взглядом. И все-таки глаза наши встретились — он меня вынудил, потому что я почувствовал на спине его колючий, пронзительный взгляд и, не выдержав, обернулся. И снова он точно проколол меня насквозь. «Кто ты такой, что тебе здесь надо, что ты делаешь на берегу?» — казалось, спрашивал этот настойчивый взгляд, а потом, будто тоном ниже и куда-то в сторону: «И чего привязался?» И потух. Второй прошел мимо, не глядя — забыл про меня или не заметил, что я все еще здесь, а может, и помнил, да решил: хватит места на троих. А мне стало обидно, не по себе: я думал, он мне выдаст еще одну улыбку. Прямо передо мной в нескольких шагах плескалось море. Я бы мог пойти вдоль берега — вслед за ними или в другую сторону, — но они еще рассердятся, что я у них хлеб отбиваю, да и зачем мне идти за ними. Значит, остается снова подняться по ступенькам и выйти на улицу. Но, с другой стороны, почему я должен уходить? Что это, их бухта, что ли? Вот рыбаки, которые копошились у лодок, вспарывали короткими ножами рыб, перебрасывались ненароком шуткой, а потом долгими часами молчали, — они еще могли предъявить на этот берег свои права, но им-то как раз не было дела до этих двух, да и до меня в придачу. И потом я чувствовал — сам не знаю, почему, — что мне не следует отсюда уходить: что-то здесь произойдет, не знаю, что именно, но произойдет обязательно. Да и куда идти?