Но тут обстановка была как раз не служебная. Нет, и не питейная. Сан Саныч не пил вовсе, а при нём разливать на двоих — Митридат тоже присутствовал — как-то не тянуло. И таким открытым Алексей Бэтмена ещё не видел.
Война — это страшная вещь, говорил тот. И в бой идти очень страшно. Не боятся только сумасшедшие. Но когда на одной чаше весов твоя жизнь и здоровье, а на другой — виселицы с невинно убиенными людьми… Когда под угрозой гибели твоя земля, твой дом, твои дети, твои родные и близкие. И даже воздух, деревья, среди которых ты вырос… Тогда ты пойдёшь в бой. И ты будешь биться до смерти. Своей или врага. Второе — лучше.
Алексею это было тоже понятно. Когда он впервые за много лет, после всего происшедшего оказался в таком родном, таком памятном палисадничке у бабушкиной хатки в Алчевске, он поначалу едва мог сдержать слёзы. Самые натуральные сладкие детские слёзы. Несмотря на то что посреди мира своего детства стоял в камуфляже, с оружием, с патронами и гранатами в разгрузке. Стоял тогда Алексей Кравченко, уже прошедший через бои на Металлисте и Юбилейном, словно у прозрачной, но непреодолимой стены в детство, в прошлое, в мирное время, и беззвучно рыдал, давя комок в горле, и клялся, тоже беззвучно. Клялся примерно о том же, о чём позже, уже зимою, говорил ему Сан Саныч…
И ещё одно важное подчёркивал командир. Причём не раз: видно, это было его глубоким убеждением.
— В чём наше отличие от укров? — говорил он. — Они пытаются навязывать другим своё видение мира, поломать людей, перекроить, по-новому пересказать историю целого народа. Но это ещё никогда никому не удавалось.
А мы не навязываем свою точку зрения. Русская душа очень открытая. Мы готовы принять любого, какой бы национальности он ни был, лишь бы он был человеком. И обнять его, и отдать последнюю рубашку. А на каком он языке говорит и во что одет, неважно, хоть в шаровары, хоть в халат. Самое главное — жить по совести. На мой взгляд, совесть — это Бог. Это тот внутренний стержень, ограничитель, который держит тебя в рамках, чтобы ты не делал ничего неправильного. Чтобы окружающие знали, что ты хороший человек. Вот это самое главное. Даже сейчас, на войне, я говорю: жить надо по совести, и тогда всё будет нормально.
И вот — убит…
Как это вообще возможно? Он что — на линию соприкосновения поехал? Да и там затишье на Новый год…
Бывал Алексей у Сан Саныча в Красном Луче, сиживал и езживал в его броневичке фольксвагеновском. Ничего не давал на откуп случайности товарищ Бэтмен: хороший был броневичок. Не лёгкая жертва для обычного вооружения обычной ДРГ. И охрана была хорошая. Да хоть это последнее — да, получается, последнее, если Мишка не ошибается! — посещение Лёшкиной квартиры взять. Казалось бы, к своему в гости заходил! Но два бойца неотлучно сторожили в квартире, ещё один — в подъезде, а четвёртый — возле подъезда на улице. Грамотные люди охрану ставили, недаром говорили, что один из его людей, с позывным Кот, аж в Кремлёвском полку служил. Надо думать, не ножку лишь тянул в балетной тамошней шагистике…
Была надежда, что Митридат, с некоторых пор ставший официально сотрудником госбезопасности ЛНР, скажет: мол, Бэтмена каким-то образом ликвидировала диверсионно-разведывательная группа укропов. Но холодок осознания, что виновники гибели Бледнова не они, уже сползал из мозга к сердцу.
Была ещё надежда, что Митридат ошибается. Мало ли ошибка в сводке? Мало ли, ранен только?
Но тот сказал лишь:
— Давай, одевайся. Буду у тебя через полчаса…
И всё стало плохо.
Алексей едва совладал с рвущими мозг мыслями. Бэтмен! Подумать только! Бэтмен! И убит!
Через секунду восстановил контроль над собой. Затем мягко сдвинул одеяло и легонько похлопал Ирку по круглой розовой попке. Попка протестующе напряглась.
Видать, не хотелось подруге выпрастывать себя из полусонной нирваны в грубый наждак военной действительности. Ну, пусть полувоенной.
Из полусна — в полувойну…
Всё равно не хотелось. Вот девчонка и противилась. Не шевелилась и не открывала глаз.
— Слышь, мышь, — была у них такая присказка из того личного «диалекта», который всегда возникает в любящих парах. — Зовут меня. Дела. Через полчаса ухожу. Ты поваляйся, если хочешь. Но когда вернусь, не знаю…
Это была необходимая информация: ключ от квартиры был только один. Значит, либо Ирка валяется, но тогда уже ждёт его до упора, либо подхватывается и успевает сделать свои женские чесалки-мазилки за полчаса. Нет, уже за двадцать семь минут.