- За связь с тобой, Филипп.
- За связь со мною!.. Я царь в своем царстве. Он был царем в своем царстве. Все царства так или иначе общаются между собой!
- Но его обвинили в том, что он вместе с тобой составил заговор против Персии.
Филипп возмущенно пожал плечами:
- О чем ты говоришь? Я не знаю ни о каком заговоре!
Аристотель внимательно поглядел на него. Единственный глаз Филиппа, голубой, как небо, светился искренним недоумением.
Но Аристотель видел, что Филипп откровенно обманывает его.
- Ну, как твоя склонность к философии? - снова переменил разговор Филипп. - Большую ли услугу оказала она тебе в жизни?
- Может быть, она-то и оказала мне самую большую услугу, - задумчиво ответил Аристотель. - Эта наука помогает думать, размышлять, наблюдать… Чему же ты хочешь, чтобы я учил твоего сына?
- Всему, что знаешь сам. А главное - воспитай его настоящим эллином.
- Но как же иначе, Филипп? Эллины остаются эллинами. А варвары - варварами. И забывать этого нельзя.
- Вот что еще меня очень сильно интересует, - сказал Филипп, - как ты смотришь на устройство государства? Может быть, ты демократ, Аристотель?
- Я думаю, Филипп, - осторожно ответил Аристотель, - что самое лучшее устройство государства - это небольшой полис: то есть государство-город, в котором первое место принадлежит средним слоям населения - ни очень богатым, ни очень бедным. Ведь хорошее государство больше всего стремится к тому, чтобы все в нем были равны и одинаковы…
- Значит, ты считаешь монархию противоестественным политическим строем?
Филипп напряженно ждал ответа.
- Я считаю, что монархия - это нормальный строй, - уклончиво сказал Аристотель, - ненормальным строем я считаю тиранию. Тирания - это строй противоестественный. Ведь тиран должен все время следить за своими подданными - чем они занимаются, о чем говорят… Ему приходится возбуждать среди своих подданных взаимную вражду, чтобы эта вражда не обратилась против него самого. Тиран разоряет своих подданных, чтобы содержать для себя охрану да и чтобы народ, занятый заботами о повседневном пропитании, не имел досуга замышлять заговоры против своего правителя.
- Я рад, что ты не порицаешь монархию. Чем была Македония до меня? Чем бы она была, если бы у нее не было такого царя, как я? Сейчас по военному могуществу кто сравнится с моим государством?
- Это так, Филипп. Но если государство обращает внимание лишь на подготовку своих военных сил, то оно держится, пока ведет войны, и гибнет, лишь достигнет господства: во время мира такие государства теряют свой закал, подобно стали. Подумай об этом.
Филипп задумался.
- Решим так, Аристотель, - сказал он потом, - обучай моего сына разным наукам - как царя. Но муштруй его - как простолюдина. А управлять государством я научу его сам.
В тот же вечер во дворце был большой пир, затянувшийся до рассвета. Филипп дал себе волю. Он много пил, громко хохотал над грубым шутовством уличных мимов, шумно приветствовал флейтисток и танцовщиц, увеселявших гостей.
Чад и дым очага, звон кифар и свист флейт, неслаженные песни, крики, хохот… И царь и его гости самозабвенно веселились. Аристотель в раздумье смотрел на них, изредка пригубливая чашу.
Тринадцатилетний Александр, несмотря на требования Леонида уйти в спальню, сидел за столом, угрюмо глядя на это необузданное веселье. Аристотель подошел к нему, положил ему руку на плечо. Александр встал, губы его дрожали.
- Тебе нравится это, Александр?
- Нет.
- Зачем же ты сидишь здесь?
- Я хочу понять, почему отец предпочитает их всех - и этих флейтисток - моей матери?
- Уйдем, Александр. На такие вопросы еще ни один человек не мог дать ответа.
МИЭЗА
Аристотель без труда доказал Филиппу, что ему и Александру надо куда-нибудь уехать из Пеллы.
- Шумная жизнь твоего двора будет мешать занятиям.
Филипп охотно согласился с ним. Его и самого смущало присутствие сына на его пирах.
Филипп поселил их недалеко от Пеллы, в маленьком городке Миэзе на реке Стримоне. Александру казалось, что он вырвался из душного, тесного гнезда на свежий воздух, на волю. Вместо шума угарных отцовских пиров - серебристый шум реки, широкой и быстрой; вместо городских стен, замыкающих горизонт, - вершины Кабунских гор, одетых лесами. А если повернуться лицом к югу, то перед глазами высоко в небе засияет белая глава Олимпа, покрытая вечным снегом… Какая бы ни стояла жара, с Олимпа всегда веет хрустальной прохладой. Александр наслаждался этой прохладой, - и у него от рождения была очень горячая кожа. Говорили, что это свойство и делает его таким вспыльчивым.