Иду к столу, устраиваюсь с важным видом на своём кожаном кресле, но мысли мои далеки от рабочих моментов. Попутно вспоминаю, как Матвей с горящими глазами тянулся к этому креслу.
Бросаю украдкой взгляды на застывшую недалеко парочку. Мой сын начинает заливисто смеяться, когда Маша показывает ему, как выкидывать ножницы.
Матвейка дёргает ручкой и у него выходит что-то совершенно непохожее, скрюченные пальцы совсем не похожи на ножницы. Маша прыскает от смеха, прикрывая рот ладошкой, а потом испуганно оборачивается, словно боится, что её веселье помешает мне работать. Будто я скажу что-то вроде «не мешайте», «тише».
Наши взгляды скрещиваются. И думаю, до Лебедевой, доходит, что я что не отрывал от неё взгляда всё это время. Её щёки вспыхивают ещё ярче, она отворачивается, и мне чудится, что она снова прикусывает губу, пытаясь скрыть смущение. Жаль, с этого ракурса не видно этого залипательного зрелища.
Я пытаюсь переключиться на работу, открыть почту, ответить на срочные сообщения, но детский лепет и Машины ответы отвлекают, а через несколько минут моих брюк касается маленькая ладошка. Я медленно опускаю взгляд вниз.
Матвейка держит меня за штанину и смотрит своими большими серыми глазами.
– Папа, – вдруг выдаёт он, и у меня сжимается сердце в тисках такой силы, что перехватывает дыхание.
Я разворачиваюсь к нему, забыв обо всех делах, подхватываю его и устраиваю к себе на коленях. И… внутри меня что-то кроится, меняется, будто всё рушится и строится заново, образуя новую, незнакомую конструкцию.
Матвей сжимает плюшевого мишку одной рукой и смотрит на меня. Будто спрашивает: «Ты тоже будешь меня любить?».
– Мы справимся, малыш, – шепчу я, прижимая его к себе. Такого крошечного, но моего. – Оба.
Поднимаю глаза на Машу. Она поспешно отводит взгляд в сторону, словно боится вторгнуться в наш личный момент. В руках всё тот же контейнер. Она уже стоит передо мной. Немного мятая, волосы взлохмачены, губы красные, и всё-таки она их прикусывала недавно…
Что это? Ей просто некомфортно находиться рядом со мной, она чувствует себя неловко в роли няни? Или… это что-то другое? Хотелось бы мне прочитать сейчас её мысли…
Глава 7. Повод
Лебедева
Кажется, у меня только что чуть не случился разрыв сердца. Мой босс и Матвейка. И его слова… Я думала, что из глаз хлынут потоки слёз: от умиления, от нежности, от какого-то щемящего чувства, которое я не могу толком определить.
Я впервые в жизни вижу Романова таким… уязвимым? Нет, скорее… настоящим. Не скалой, не твёрдым властным мужчиной, боссом с большой буквы, а мужчиной, у которого неожиданно появился сын, и он… учится быть отцом.
Это… просто на разрыв всех эмоций.
Он сидит в своём огромном кожаном кресле и бережно прижимает к себе Матвейку. Большой суровый, властный Романов и маленькая его копия с таким же упрямым взглядом. А потом… его голос, обычно такой резкий, отточенный, как лезвие, теперь тихий, почти шепот: «Мы справимся, малыш. Оба».
И я… я стою рядом, держа в руках пустой ланч-бокс, и чувствую, как внутри всё переворачивается. Это не просто работа. Это не просто «поручение». Это… момент. Тот самый, который потом вспоминаешь через годы, когда всё уже изменилось, когда ты понимаешь – вот тогда, в тот день, всё и началось.
Босс бросает на меня пронзительный взгляд, и я чувствую, как снова начинаю краснеть. Не знаю в который раз за сегодняшний день.
– Маша… Вы можете быть свободны, – произносит он, но в голосе слышится будто бы… недовольство.
Наверное, он не хотел, чтобы я стала свидетельницей этой личной, трогательной картины. Конечно. Не нужно было мне так бесцеремонно глазеть на них.
Я поспешно киваю, бормочу что-то невнятное вроде «конечно, Даниил Михайлович», и пулей вылетаю из кабинета, стараясь не оглядываться.
Внутри меня разрастается самая настоящая буря. Мысли скачут, как белки в бешеном колесе: А вдруг он заплачет? А вдруг Матвей уронит что-то ценное? А вдруг…
Я сажусь за свой стол, открываю почту, пытаюсь сделать наконец-то заказ по бумаге. Перед глазами мелькают цифры, контакты, графы… А я никак не могу сосчитать этот злосчастный объём! Вроде бы даже записывала где-то, но в голове сейчас творится настоящий бермудский треугольник.