После Машиных слов про ритуалы, полез в интернет искать, что там такого бывает. Чушь какая-то. Белый шум, тёплая ванна… Нихрена это не помогает!
Ирина, естественно, меня игнорит по полной. Молодец, мамаша. У неё даже в мозгу не возникло идеи, что что-то может пойти не так, что я тут с ума схожу, пытаясь успокоить нашего орущего ребёнка.
Если когда-нибудь эта стерва появится на пороге моего дома, я просто выставлю её за дверь. Лишить её надо материнских прав. Хрен я ей Матвея отдам теперь. Я буду для него лучшим отцом, чем она когда-либо была матерью. Когда разберусь, как с ним управляться, конечно.
На экране домофона появляется Маша. Поспешно открываю дверь и выхожу встречать её прямо на улицу с орущим Мотей на руках. Она бросается вперёд к нам, а я застываю, как каменное изваяние.
На Маше мятая толстовка с капюшоном, натянутом на растрёпанные волосы, спортивные штаны с вытянутыми коленями, видавшие виды кроссовки. Её глаза, полны усталости и тревоги, но в них же я вижу какое-то невероятное тепло и сочувствие. И всё равно она чертовски красивая. Даже такая, уставшая, ненакрашенная.
Её лицо не скрыто макияжем, не припудрено для офиса, волосы не уложены в строгий пучок. Она настоящая. Живая. Щёки чуть румяные от холода, губы слегка приоткрыты. В руках – рюкзак.
– Вы… – начинаю я, но осекаюсь.
Не знаю, что сказать. «Спасибо, что приехали»? «Простите за беспокойство»? «Вы такая сексуальная, что мой воспалённый мозг сейчас вдруг резко перетёк в другое место»? Чёрт! Я опять думаю не о том.
– Здравствуйте! – робко выдаёт она и останавливается в нерешительности.
А Матвей… он слышит её голос и реагирует. Перестаёт орать, хнычет, тянет к ней ручки. И Маша тут же распахивает объятия. Я передаю ей сына и снова чувствую этот пожар, что вспыхивает при нашем невольном соприкосновении. Как будто электрический разряд.
Мотя ещё поскуливает и вдруг хватает Машу за волосы. Уже каким-то собственническим, привычным движением. Она ойкает, а он замолкает. Я ожидал всякого, но это… Что за хрень такая?
– Заходите, – выдаю единственное, что приходит в голову. Мои мысли скачут, как бешеные кони.
Не торчать же ночью во дворе, пока сын будет дёргать Машу за волосы.
Она проходит мимо меня. Снимает капюшон одной рукой, придерживая Матвея, пока тот продолжает свою пытку с её прекрасными, шелковистыми волосами. Ловлю себя на мысли, что и сам не прочь провести рукой по ним. Да, растрёпанные, но тем… ещё более притягательные.
Маша замирает и пытается стянуть одной ногой кроссовок. Неудобно ведь с ребёнком на руках. А я тут нещадно туплю, рассматривая её так, будто у меня вообще никогда женщин не было.
– Не дёргайтесь, – командую я. Стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.
Наклоняюсь и прямо всеми органами чувств понимаю, что Маша сейчас краснеет и кусает губу. И мне чертовски хочется посмотреть на неё, увидеть этот румянец, увидеть её смущение. Но я терплю. Я просто освобождаю её от обуви, замечая забавные носки с авокадо.
Едва сдерживаюсь, чтобы не провести ладонью по её икре, обтянутой бесформенными спортивными штанами. Под тканью определённо точно прячутся красивые стройные ножки. Я ведь видел. В офисе. Когда она носит юбку…
– Спасибо, – шелестит над головой.
Я выпрямляюсь. Взмахиваю рукой в сторону лестницы. Пытаюсь взять себя в руки. Думать о ней как о человеке, который меня спасает, а не о той, кого безумно хочется… Хочется. Проклятье какое-то!
– Я организовал что-то вроде детской на втором этаже. Пока, конечно, не то, я всё-таки не готов был к такому… сюрпризу. Но там есть кровать. Можно уложить Матвея.
– Отличная идея. Думаю, что у него… Это такой способ самоуспокоения. Он перевозбудился за сегодняшний день. Вот и… волосы, – смущённо лепечет Маша, снова краснея.
Перевозбудился… А мне положено тоже что-нибудь потрогать? Чёрт! О чём я вообще думаю? Я как подросток, честное слово.
– Поразительно, – отвечаю тихо, пытаясь спрятать свои внезапно нахлынувшие чувства под маску спокойствия. – Я ведь всё перепробовал. Даже спел ему «Колыбельную»… получилось ужасно. Кажется, он больше испугался, чем успокоился.
Она едва заметно улыбается, но этого достаточно, чтобы внутри у меня что-то растаяло.