Когда всё закончилось, она долго не могла подняться. Не от боли – от безысходности. В больницу не хотелось. Вообще ничего не хотелось – как она ни старалась, жизнь всё равно разваливалась на куски. Внутреннее чутьё сказало ей – всё кончено. Через час или два она всё же приподнялась и села. Краем глаза увидела подсыхающую лужу крови и что-то в ней… Что-то ненамного больше её отрезанного пальца.
Взгляд магнитом притягивало к крохотному трупику. Она была уверена, что это мальчик. Мысль, что придётся завернуть его в пакет и выкинуть, казалась кощунственной. Похоронить? В декабре? Где взять лопату? Как долбить промёрзшую землю?
Она долго смотрела на погибший плод, а потом решила – если не умрёт здесь, на кухонном полу, то найдёт коробочку, завернёт трупик в салфетку и уложит туда. Вытащит из морозилки уже полгода валявшийся там пакет с пельменями и выкинет, а коробку поставит на освободившееся место. А когда придёт весна, похоронит своего сына в лесу. Вместе со своим пальцем. Это будет правильно.
Наталья не умерла. Всего лишь задремала прямо там, на заляпанном полу, в залитой зимним солнцем кухне. Аромат добавленной в тесто ванили смешивался с запахом свернувшейся крови. Сквозь дремотный сон Наталья видела, как из-под стола выбралась бабка Рёва и, усевшись рядом, жадно смотрела на неё запавшими мутными глазами – заплачет или нет, когда проснётся.
– Не дождёшься… – пробормотала Наталья, снова проваливаясь в сон.
Наутро, после выкидыша и проведённой на полу ночи она чувствовала себя так, словно её провернули в центрифуге. Но нашла в себе силы подняться и сделать то, что решила. Потом кое-как помылась и проковыляла в спальню.
Она проспала больше двух суток. Временами её сон был куда больше похож на смерть. Возможно, она даже и впрямь несколько раз умерла за это время. Каждый раз – буквально на несколько секунд. Но проснувшись, поняла, что всё-таки выжила. Только непонятно – зачем.
Её жизнь, лишь недавно выровнявшаяся, снова перекосилась, скособочилась. Того и гляди развалится. Наталья будто в болото попало. И выбираться из него не хотелось. Она уволилась отовсюду, перестала оплачивать квитанции, не выходила из квартиры, всё самое необходимое заказывая на дом. Электричеством почти не пользовалась. Мусор выносила среди ночи, когда вероятность встретить соседей была нулевой.
Теперь бабка была повсюду. Она пряталась по углам, за диваном и за креслами, размытой тенью мелькала в мебельных фасадах, караулила каждое её движение. Зачуяв слабину, шаркала к Наталье, трогала за плечо, шипела в ухо: «Поплачь, поплачь, легче будет…» и губы её при этом алчно дрожали.
* * *
Зима, прихватив заодно и март, проползла мимо пушистой белой гусеницей и задорно вспорхнула бабочкой в весеннее небо. Апрель уверенной рукой растолкал сугробы, смёл в сторону снеговые тучи, высвободив заскучавшее солнце. Зазвенел ручьями, зачернел проталинами, загалдел грачами и галками.
Голубое небо и тёплый свежий воздух подействовали и на Наталью. Она словно очнулась от зимней спячки. Попробуй отрешись от мира, когда за окном бушует пьяная весна и птицы орут так, что не спасают стеклопакеты.
И хоть радоваться ей было нечему, всё же весна достучалась и до неё – Наталья зашевелилась. Она наконец-то сменила постельное бельё, местами задубевшее от крови и уже неприятно попахивающее; разобралась с долгами, опустошив карточку; созвонилась с работодателями. Двое из трёх согласились взять её обратно. Наталью это устроило.
В морозилку она не заглядывала. Ждала настоящего тепла.
Выбраться в магазин она всё ещё не решалась, однако поддавшись весеннему безумию, потеряла бдительность и вышла выбросить мусор, не дождавшись ночи. А зря.
– Здравствуйте! Вы же из восьмой квартиры?
Молодой звонкий голос буквально приморозил Наталью к лестничной площадке. Упершись взглядом в мусоропровод и стиснув судорожно сведёнными пальцами пакет с мусором, она замерла, будто надеялась, что это могло сделать её невидимой.
– Здравствуйте! – Дружелюбно повторил голос. – А я давно хочу с вами поговорить!
Вымучив улыбку, Наталья повернулась. По лестнице спускался парень лет двадцати пяти – высокий, худощавый, в очках в тонкой оправе.