Катя ещё раз ковырнула миску ногой, слабо надеясь, что та всё же выйдет из углубления, в котором её закрепили. Ничего не произошло. Перед глазами девушки с ужасающей ясностью встала картина: она, стоя на четвереньках, низко опустила голову над посудиной и, жадно давясь, с чавканьем жрёт из неё вонючую мешанину из испортившихся продуктов. А над ней, склонившись, стоит Андрей Семёнович и одобрительно, как послушную собаку, треплет её по голове…
— Нет-нет… — прошептала Катя и, отступив на шаг, замотала головой. — Нет, ну, так же нельзя…
Произнесённые просительным тоном фразы повисли в густом от вони воздухе. Головокружение мгновенно усилилось, и холодный пол поплыл из-под Катиных ног, бисеринки ледяного пота выступили на лбу и под мышками. Вскрикнув, она всем весом навалилась на стену и одной рукой ухватилась за голову. Комната, начавшая неторопливо вертеться вокруг неё, постепенно замедлялась. Катя глубоко вдохнула отравленный миазмами разложения воздух и на выдохе медленно сползла по стене вниз. Поесть было необходимо. Не унижаться, стоя на четвереньках над миской, конечно. Просто поесть…
Борясь с отвращением, Катя протянула дрожащую руку к грязной посудине.
32.
Дядька Митяй вышел на ничем с виду не примечательную поляну и, крякнув, остановился. Сила, ведшая его до сих пор, внезапно рассеялась, и он остался один посреди леса. Усталость ненадолго усилилась, махнула мягким хвостом по его сморщенному лицу, и отступила. Он снова ощутил вибрацию, которая означала, что происходит нечто плохое. Старик дёрнулся, подумав, что зря отправился в лес, но осознал, что в этот раз вибрация отличается. Она словно раздваивалась и дрожала, как эхо. Дядька Митяй догадался, что чувствует след события, а не его само. Именно на этой поляне Зверь настиг свою жертву. Лес вокруг потемнел, будто нахмурился. Колышущиеся на ветру ветви превратились в отчаянно жестикулирующие руки.
Дядька Митяй вытаращил глаза и выгнулся дугой. Потеряв равновесие, и он повалился лицом вниз, к вспотевшему лицу прилип лесной сор. Старик начал корчиться на земле, закатив глаза так, что виднелись лишь белки. Неопрятные ногти с каймой грязи под ними скребли горло, словно на шее Дмитрия Юрьевича сомкнулась удавка.
Воздух на поляне, напоенный горьковатым запахом смолы и хвои, вдруг загустел. Солнечный свет померк, а звуки леса, продолжавшего жить своей жизнью, затихли. Затем едва уловимо запахло тухлым мясом, едким потом и дерьмом. Дядька Митяй почувствовал, что на его спине появилось нечто тяжёлое и холодное, студенистое, как гигантских размеров слизняк. Щупальца чудовища запрокинули его голову и оплели шею ледяной петлёй. Старик почувствовал, как по брюкам растекается горячее пятно, а сердце в груди болезненно сжимается, пропуская удар. Он попытался кричать, но ничего не вышло.
Потускневший дневной свет окончательно померк перед его глазами. Старик смиренно принял тот факт, что он умирает, и расслабился. Его глаза закатились, плечи поникли, а голова задралась так сильно, что это казалось почти невозможным. И, едва глаза дядьки Митяя закрылись, призрачная хватка на его шее ослабла. Дядька Митяй снова упал лицом в мягкий лесной ковёр и затих.
33.
Катя ела. Куски слежавшегося пюре скользили по горлу плохо, мышцы живота болели от спазмов. Организм не желал принимать испорченные продукты, сопротивляясь изо всех сил и пытаясь выдавить их наружу. Но девушка, отчаянно стискивая челюсти, заставляла себя есть. Ей нужно постараться протолкнуть в желудок хоть что-то, чтобы сохранить ясную голову и подвижность.
В тесном замкнутом пространстве ощущение времени стёрлось, и она не могла даже примерно предположить не только как давно она находится в заключении, но и сколько времени она провела над миской. Ей то казалось, что время бежит удивительно быстро, и вскоре должен сухо, как щелчок кнута, лязгнуть замок, впуская страшное семейство, старшего и младшего. Но уже в следующий миг, когда она уже практически видела, как растёт щель между косяком и дверью, жизнь вне тесного помещения замирала. Секунды превращались в часы и дни, а её испачканная липким алым бульоном рука тянулась к блестящей миске мучительно долго. Катя успевала прожить целую жизнь, сидя привалившись спиной к стене, и поглощая тухлое пюре с прокисшим борщом. Но уже спустя один удар сердца, вселенная снова мчалась вперёд, оставляя запертую девушку далеко позади…
Покончив с омерзительной трапезой, Катя, обхватив себя руками за плечи, принялась ходить по камере. В погребах, насколько она помнила, всегда держится температура в примерно двадцать градусов тепла. Это не так уж мало, если нужно спуститься под землю только для того, чтобы взять с ближайшей полки трёхлитровую банку огурцов к ужину. Но спустя несколько часов на такой температуре, холод начинает чувствоваться по-настоящему. Это не похоже на резкий укол мороза, как когда зимой выскакиваешь, легко одетым, из тёплой квартиры на балкон. От него не перехватывает дыхание, кожа не покрывается мурашками. Этот холод, неторопливый и вкрадчивый, как медленный яд, окутывает свою жертву постепенно. Долгое время его можно даже не замечать, считая, что твоим организмом не происходит ничего страшного. А потом внезапно приходит осознание того, что пальцы на руках и ногах ничего не чувствуют. Позвоночник гнётся всё хуже. Колени сгибаются неохотно и словно со скрипом.