— Стоять на месте! Стоять!
Андрей Семёнович остановился. Марина снова завизжала, и этот громкий, нутряной звук повис в воздухе, вибрируя и постепенно затихая. Пашка, весь потный, перемазанный соком растений, медленно поднялся на ноги и обвёл полицейских диким взглядом.
— Не убивай папку!
Взвизгнув, парень снова побежал в сторону вооружённого оперативника. Его напарник попытался перехватить умственно отсталого, но тот, весь покрытый липким потом, без труда выскользнул из рук и снова покатился по земле. Утерев нос рукой, он попытался встать на ноги, но невесть как оказавшийся рядом Шакрин уверенным движением толкнул Пашку ладонью в макушку, снова роняя на задницу.
— Сидеть! — рявкнул старший оперуполномоченный.
Парень попытался подняться снова, но замер, натолкнувшись на полный ненависти взгляд полицейского. Толкнувшись ногами подальше от мужчины, он сжался в комок, стараясь прикрыться руками, и зарыдал, тихо и отчаянно. Так плачут дети, обиженные взрослыми без всякой причины.
Кивнув, полицейский шагнул в сторону Андрея Семёновича и с силой толкнул его пальцем в грудь:
— Какого хрена у вас тут происходит вообще?!
Мужчина, весь красный и потный, перевёл сбившееся от волнения дыхание и ответил таким же громким криком:
— А вы что себе позволяете?! Припёрлись сюда, пистолетами размахиваете, устроили обыск на пустом месте! Перепугали ребёнка!
Привыкший, что от его криков люди отступают, Андрей Семёнович навис над Шакриным, уступавшим ему как в росте, так и в ширине плеч. Но тот стоял, как каменное изваяние, и даже не собирался сдавать позиции. Марине, продолжавшей, не моргая, наблюдать за происходящим, показалось, что мужчины подозрительно похожи на встретившихся на опушке леса животных: свирепого вепря, привыкшего править лесом, и матёрого охотничьего пса. И если один из них не решится отступить, то непременно прольётся кровь. Много крови.
И опер отступил. Не побежал, а именно отступил, понимая, что открытая схватка никому не нужна.
— На вас, — он снова указал на Андрея Семёновича пальцем, но на этот раз не прикоснулся к нему. — Будет написано заявление. Побои у старика мы снимем, можете не сомневаться. А лично от меня — ждите комиссии, которая проверит, в каких условиях вы содержите сына и насколько он опасен для общества. Вы меня хорошо расслышали?
— Я бизнесмен… — хрипло булькнул в ответ Андрей Семёнович. — Человек уважаемый. Меня тут все знают.
Но и этот аргумент полицейский парировал мгновенно, почти не задумываясь:
— Вашим бизнесом ещё налоговая займётся. Посмотрим, какой вы уважаемый человек.
Глаза Андрея Семёновича налились кровью, но он нашёл в себе силы промолчать. Шакрин направился к выходу, сопровождаемый своими коллегами и испуганно глядящим по сторонам дядькой Митяем. Андрей Семёнович с кряхтением поднял сына с земли и повёл в дом. Толпа начала медленно расходиться.
66.
Андрей Семёнович уже некоторое время стоял на ступенях лестницы на второй этаж. Над полом второго этажа виднелись лишь его голова и плечи. А Пашка, всё так же голый, грязный и потный, носился по своей комнате, то хватаясь за голову, то падая на пол и принимаясь корчиться.
Мужчина видел его в таком состоянии впервые. Хотя, если считать совсем уж глубокое детство — возможно, второй или третий раз. Но в любом случае, никогда ещё истерика сына не вызывала у него такого ужаса. Тот, кого он привык видеть не более, чем маленьким мальчиком, даже когда тот раскабанел настолько, что стал с трудом проходить в дверь дома, внезапно оказался чем-то большим. Способным броситься на полицейского под дулом пистолета. При виде него полицейские застыли от страха, подумать только!
— Пашка! — Андрей Семёнович изо всех сил старался не опускаться до просительных интонаций, но получалось плохо. — Пашка, угомонись!
Но сыне не слушал его. И если раньше мужчина прекратил бы истерику всего лишь парой резких, хлёстких зуботычин, то теперь он никак не мог на это решиться.
«Господи, да он когда на пол бросается, у нас сервант трясётся на первом этаже…»
— Пашка… Сынок!
— Они приедут завтра! — ревел умственно отсталый. — Приедут! За мной приедут! И заберут!
— Никто тебя не заберёт, успокойся!
— Заберу-у-ут! — вопил Пашка в ответ, размазывая слёзы по грязным щекам. — И будут в попу тыкать и совать! И уколы делать! И нос отрежут! С ушами! И заставят сожрать!
Пашкин голос перешёл в неразборчивое хрипение, и Андрей Семёнович мысленно благословил слабость глотки своего отпрыска. Его рука не дрогнула ни разу, когда он пытал и калечил людей в подвале. Но сейчас, когда все эти вещи перечислялись его же собственным сыном, мужчину пробил холодный пот. Он словно посмотрел на себя со стороны. На себя такого, каким видел его Пашка.