Напуганный папиными словами о бандитах, я внимательно всматривался в окружавший нас кустарник и всё ждал, когда же из кустов выскочат бородатые дяденьки-бандеровцы. И дождался!..
Мама, потом, когда мы были уже в полной безопасности, мне шутя, сказала, - это ты Серёжа, притянул их.
* * *
Впереди, метрах в ста пятидесяти, перегораживая колею, лежало дерево. Папа, увидев его, побледнел. А мама, прижала меня к себе рукой, а другой, прикрывая рот, наверное, чтобы не закричать, прошептала, - «Ой, лышенько! Смертушка наша пришла!»
Дядя Гриша, натянув вожжи и сказав, - тпру! - остановил лошадей. На мой неискушённый взгляд, так он мог бы и не «тпрукать» лошадям. Дорога-то была перегорожена и они сами бы остановились перед загорожей. Они же не кони-птицы какие-нибудь, чтобы летать.
- Шо будэмо робыть? - спросил он у папы и как-бы у самого себя.
Посовещавшись несколько минут, папа и дядя Григорий решили продолжить путь, надеясь на лучшее. Разворачивать коней и телегу в обратную сторону, тем более в такой ситуации, не имело смысла. И ещё одно соображение имелось в запасе, а вдруг дерево само упало... от старости?
Между папой и дядей Григорием завязался разговор, вернее, они делали предположения - само упало дерево или его кто-то специально повалил поперёк дороги. Лошади, напрягшись, вновь потянули телегу.
Мы не доехали метров около десяти-пятнадцати до поваленного дерева, как из ближних кустов, вышел, держа в руках направленный на нас автомат, одетый в полувоенную форму, человек. На нём были солдатские шальвары, заправленные в кирзовые сапоги и тёмный, помятый пиджак поверх сатиновой, не первой свежести рубашки, а на голове залихватски, набекрень, сидела военная фуражка без звёздочки.
Лошади, дойдя до загорожи, остановились сами без всяких «Тпруу!»
* * *
Бандеровец, а в этом я теперь совершенно не сомневался, картинно держа автомат перед собой, махнул рукой и из леса вышли ещё двое - почти также одетые и держащие в руках винтовки с облезлыми прикладами.
Мы с мамой сидели, ни живы, ни мертвы и боялись даже пошевелиться. Но в то же время меня разбирало сильное любопытство, и я во все глаза рассматривал бандеровцев. Вот они, оказывается, какие - бандиты! И совсем они не страшные, решил я.
Бандеровцы подошли к телеге - заросшие щетиной лица, запах давно не мытых тел и тяжёлый, какой-то затравленный, исподлобья взгляд, так мне показалось. Такой взгляд я однажды видел у бездомной собаки, которую мы с мальчишками гоняли на пустыре за домами.
Первый, который покартинистее, оглядел нас и задержав на несколько секунд взгляд на маме, подошёл к дяде Грише и стал с ним разговаривать.
- Дядько! Куды трапыш, кого вэзэш? - посматривая на маму и папу, спрашивал он по-украински, а потом, ещё раз посмотрев на папу, добавил, - докумэнт маешь, чи, ни? Аа-а, баба та хлопец, теж мають який-нито, докумэнт, чи тэж, нэ мають?
- Який докумэнт? - засуетился дядя Григорий, - як що справка из сильского Совету? Так е. Ось вона и полез рукой под фуфайку, чтобы достать справку. Стий, дядько! - неожиданно приказал бандеровец, - высунь, свою граблю, назад! Та потыхэньку!
И, обратившись ко мне с мамой, показал автоматом на землю:
- Уси злазьтэ! Як шо нэ так, зразу стриляю! Степан, возьмы йих на прицел! - приказал, он другому бандеровцу, и добавил - «Злизете, ось тоди и будэмо балакать».
Худющий, как щепка, долговязый бандеровец, направил свою винтовку в нашу сторону и угрожающе клацнул затвором. Вот тебе и «хорошие дядечьки» - испугался я.
... А ты, Мыкола, провирь «кабриолету» - щегольнул он знанием лошадиного транспорта.
Мы послушно, но с опаской, слезли с телеги, и отошли шага на два-три чуть в сторону. Пока Мыкола шарил в наших вещах, мама ругалась за неаккуратность и довела его до того, что он, не выдержав, гаркнул, - цыц, стервозо! На том свити цацки, та платя нэ потрибны! - и, мама, как-бы споткнувшись на всём бегу, притихла и только лицо её пылало жаром от возмущения и женского бессилия.
Папа был бледен. Сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцев, он молчаливо наблюдал за происходящим и было видно, с каким трудом ему удавалось это молчание.
Закончив осмотр вещей и не найдя оружия, Мыкола забрал сало и остатки хлеба, прихватив заодно пару маминых красивых полотенец. Видно было, что мама что-то хотела сказать резкое, но взглянув на папу, промолчала, хотя и с видимым усилием.
Я помню, с какой любовью и старанием она вышивала эти полотенца, сидя у плиты в бабушкином доме. Какое это было счастливое время.
Я с неослабевающим интересом наблюдал за всем происходящим вокруг меня, еще не до конца понимая серьёзности нашего положения. Но, когда главарь, плотоядно улыбаясь, подошёл к папе и маме и проговорил, - зараз буду робыть обыску! - лицо у папы изменилось. Вот тут я испугался! По-настоящему испугался! Сейчас должно что-то произойти! - со страхом смотря на папу и бандита, подумал я. С таким лицом, какое сделалось у папы, идут на всё, даже на смерть! Я об этом догадался, несмотря на свой детский возраст и полное отсутствие жизненного опыта. Я, даже не догадался, я просто почувствовал, и слёзы страха стали скапливаться в моих глазах.