— Но… — Мириам посмотрела на него испуганно, как бы через силу. — Я же смеюсь над тобой… конечно, смеюсь.
— Никогда! Вечно какая-то напряженность. Когда ты смеешься, мне плакать хочется. Этот смех словно знак, что ты страдаешь. Ты самую душу мою заставляешь хмуриться, погружаешь меня в горькие мысли.
Медленно, безнадежно Мириам покачала головой.
— Но я совсем этого не хочу, — сказала она.
— С тобой я вечно такой возвышенный, будь оно все неладно! — крикнул Пол.
Мириам молчала, думала: «А что ж ты не станешь другим?»
Но он видел ее поникшую, печальную и, казалось, разрывался надвое.
— Понимаешь, сейчас осень, — сказал он, — в такую пору всякий себя чувствует бесплотным духом.
И опять они молчали. Присущая их встречам странная печаль бесконечно волновала Мириам. Пол ей казался прекрасным — глаза его темнели, становились глубокие-глубокие, как бездонные колодцы.
— Ты делаешь меня таким возвышенным! — пожаловался он. — А я не хочу быть возвышенным.
Чуть причмокнув, она вынула изо рта палец и глянула на Пола едва ли не с вызовом. Но все равно в ее огромных темных глазах раскрывалась ее беззащитная душа и во всем ее облике ощущался тоскливый призыв. Если бы мог он поцеловать ее поцелуем возвышенным и чистым, он поцеловал бы. Но так он не мог ее поцеловать, а по-другому с нею, казалось, невозможно. И она томилась по нему.
Он коротко засмеялся.
— Ну ладно, — сказал он. — Возьми французский учебник и займемся… займемся Верленом.
— Хорошо, — глухо, почти смиренно сказала Мириам.
Она встала и взяла книги. И такая жалость всколыхнулась в нем, когда он посмотрел на ее нервные, красноватые руки, так отчаянно хотелось утешить ее, поцеловать. Но ведь не смел он… или не мог. Что-то его удерживало. Его поцелуи были для нее грешны. До десяти они-читали, потом пошли в кухню, и с ее отцом и с матерью Полу опять стало весело. Темные глаза его блестели, в нем было какое-то особое обаяние.
Когда он пошел в сарай за своим велосипедом, оказалось, передняя шина проколота.
— Принеси в каком-нибудь кувшине немного воды, — сказал он Мириам. — Вернусь я поздно, и мне здорово влетит.
Он засветил фонарь-«молнию», снял куртку, перевернул велосипед и поспешно принялся за починку. Мириам принесла миску с водой и, стоя рядом, следила за его работой. Она любила смотреть на его руки, когда они заняты делом. Он такой гибкий и сильный, и даже когда спешит, в движениях его чувствуется какая-то особая непринужденность. За работой он, похоже, забыл о ней. А ей так нравится, когда он чем-то увлечен. Хорошо бы провести руками по его бокам. Ей всегда хотелось его обнять, но только пока в нем самом не пробудилось желание.
— Ну вот! — сказал он, порывисто поднявшись. — Ты бы могла сделать быстрей?
— Нет! — со смехом ответила Мириам.
Он распрямился. Стоял к ней спиной. Она положила руки ему на бока и быстро провела сверху вниз.
— Какой ты большой! — сказала она.
Пол засмеялся, что-то в ее голосе его покоробило, но под ее руками огненная волна взмыла у него в крови. Казалось, это начало в нем ей невдомек. Словно он неодушевленный предмет. Всегда ей невдомек, что он мужчина.
Он включил велосипедный фонарик, приподнял и с силой опустил машину на пол сарая, проверяя, крепки ли шины, и застегнул куртку.
— Все в порядке! — сказал он.
Мириам попробовала тормоза, зная, что они неисправны.
— Тебе их починили? — спросила она.
— Нет!
— Но почему же?
— Задний еще немного действует.
— Но ведь это опасно.
— Можно затормозить пальцем ноги.
— Хорошо бы ты отдал их в починку, — пробормотала она.
— Не беспокойся… приходи завтра к чаю, вместе с Эдгаром.
— Прийти?
— Ну да… часа в четыре. Я выйду вам навстречу.
— Хорошо.
Она была довольна. По темному двору они прошли к воротам. Пол глянул на дом через незавешенные окна кухни, в теплом свете увидел головы мистера и миссис Ливерс. Таким уютом повеяло. А впереди дорога меж сосен черным-черна.
— До завтра, — сказал он и вскочил на велосипед.
— Поосторожней, ладно? — взмолилась Мириам.
— Ладно.
Голос его уже донесся из темноты. Мириам постояла, следя за лучом его фонарика, что стремительно исчезал во мраке, укрывавшем землю. И медленно-медленно пошла к дому. Над лесом катил Орион, позади едва видный мелькал его пес. Весь мир вокруг был полон тьмы и тишины, лишь слышалось, как в стойлах дышит скот. Мириам истово помолилась — пусть сегодня ночью с Полом ничего не случится. Часто, расставшись с ним, она не спала, тревожилась, не зная, добрался ли он домой в целости и сохранности.
Он съезжал на велосипеде с холмов. По скользкой от грязи дороге приходилось пускать машину своим ходом. Приятно было, когда велосипед катится со второго, более крутого склона, «Давай-давай!» — сказал он. Это было небезопасно, ведь во тьме у подножья холма крутой поворот, да еще пивные фургоны с пьяными, уснувшими возчиками. Казалось, велосипед падает под ним, и любо ему было. Безрассудством мужчина мстит своей женщине. Чувствует, что его не ценят, вот и рискует погубить себя, лишь бы вконец ее обездолить.
Он несся вперед и вперед, и звезды над озером, серебро на черни, казалось, скачут, будто кузнечики. Потом начался длинный подъем к дому.
— Смотри, мама! — сказал он и бросил ей на стол ягоды и листья.
Мать только хмыкнула, посмотрела на них и опять отвернулась. Она сидела одна и, как всегда, читала.
— Ведь, правда, хороши?
— Да.
Он понимал, она на него сердится. Чуть погодя он сказал:
— Завтра к чаю придут Эдгар и Мириам.
Она молчала.
— Ты не против?
Она все молчала.
— Или против? — спросил он.
— Ты же знаешь, против я или нет.
— Мне непонятно, почему ты против. У меня полно угощений.
— Вот как?
— Ну почему тебе жалко для них чаю?
— Кому это я пожалела чаю?
— Ну чего ты ощетинилась?
— Ох, пожалуйста, замолчи! Ты пригласил ее на чай, этого вполне достаточно. Она придет.
Он обозлился на мать. Он понимал, это она из-за Мириам. Он сбросил башмаки и пошел спать.
Назавтра, во второй половине дня. Пол пошел встретить друзей. Обрадовался, увидев их еще издали. Домой они пришли около четырех. Всюду было по-воскресному чисто и чинно. Миссис Морел сидела в черном платье и черном фартуке. Она поднялась навстречу гостям. Эдгара приняла радушно, а с Мириам была холодна и недружелюбна. Но Полу показалось, что в коричневом кашемировом платье девушка выглядит очень мило.
Он помог матери приготовить чай. Мириам с удовольствием предложила бы свои услуги, но побоялась. Пол, можно сказать, гордился своим домом. Считал, что у дома теперь есть свое лицо. Стулья всего лишь деревянные и диван старый. Зато каминный коврик и подушки уютные; на стенах эстампы в хорошем вкусе; все просто, без затей, и много книг. Никогда он нисколько не стыдился своего дома, а Мириам — своего, потому что оба были такие, как надо, и теплые. И потом он гордился накрытым столом: чашки прелестные, скатерть тонкая. Не важно, что ложки не серебряные, а рукоятки ножей не костяные, все выглядит так мило. Пока дети подрастали, миссис Морел искусно вела скромное хозяйство, так что тут не было ничего лишнего и неуместного.
Мириам немного поговорила о книгах. Тут она всегда чувствовала себя уверенно. Но миссис Морел держалась неприветливо и скоро обратилась к Эдгару.
Поначалу Эдгар и Мириам садились в церкви на места, принадлежащие миссис Морел. Сам Морел в церковь не ходил, предпочитал пивную. Миссис Морел, маленькая предводительница, садилась во главе их семейного огороженного места, Пол — с другого конца, и поначалу Мириам — рядом с ним. Тогда храм становился родным домом. Он был красивый, с темными скамьями, с тонкими изящными колоннами, и всюду цветы. С детства Пол видел здесь тех же людей на тех же местах. Так сладко и утешительно было полтора часа сидеть рядом с Мириам и вблизи матери, соединяя две свои любви чарами храма. И ему становилось тепло, и душа наполнялась вместе счастьем и верой. Потом он шел с Мириам домой, а миссис Морел проводила остаток вечера со своей старой приятельницей, миссис Берне. И как же обострены были все чувства Пола во время этих вечерних прогулок с Эдгаром и Мириам. Проходя вечером мимо шахт, подле ламповой, подле высоких копров и верениц вагонеток, мимо неспешно, точно тени крутящихся крыльев ветряной мельницы, он неизменно испытывал острое, почти нестерпимое ощущение, что Мириам рядом.