На праздники бабушке полегчало, и ее повезли на день-другой к дочери в Дерби. Старушка была с причудами и потому могла вернуться совершенно неожиданно, так что Мириам осталась в ее домике одна и очень этому радовалась.
Пол часто приезжал к ней на велосипеде, и обычно они проводили время мирно и счастливо. Он не слишком ее стеснял; но вот в понедельник во время этих праздников ему предстояло провести с ней весь день.
Погода была великолепная. Он попрощался с матерью, сказав ей, куда едет. Она весь день будет одна. Это омрачало его радость; но впереди у него три свободных дня, и он намерен провести их по своему усмотрению. Так сладостно мчаться на велосипеде по утренним дорогам.
Приехал он около одиннадцати. Мириам хлопотала, готовя обед. Разрумянившаяся и хлопотливая, она прелестно выглядела в кухоньке. Пол поцеловал ее и сел, не сводя с нее глаз. Кухня была маленькая и уютная. Диван, покрытый чем-то вроде полотняного чехла в красную и голубую клетку, старого, не раз стиранного, но приятного глазу. В застекленной полке над угловым буфетом красуется чучело совы. Сквозь листья душистой герани в окно льется солнечный свет. Мириам стряпает в честь Пола цыпленка. Сегодня это их дом, и они муж и жена. Он разбивает для нее яйца и чистит картофель. Мириам, как и его мать, дарит ему ощущение дома, думает Пол; и как же она сейчас хороша, раскрасневшаяся от огня, с упавшими на лоб кудрями.
Обед удался на славу. Как положено молодому мужу, Пол разрезал цыпленка. Все время они увлеченно, без умолку болтали. Потом он вытер вымытые ею тарелки, и они пошли в поле. Веселый ручей сбегал с крутого берега в болотце. Здесь они побродили, нарвали немного еще не отцветшей калужницы и массу больших голубых незабудок. Потом Мириам с охапкой цветов села на берегу, больше всего набралось золотистых кувшинок. Она пригнулась к калужнице, и лицо ее покрылось золотой пыльцой.
— У тебя лицо светится, — сказал Пол, — будто в преображении.
Мириам неуверенно на него посмотрела. Он засмеялся просительно, взял ее руку. Стал целовать ей пальцы, потом лицо.
Мир вокруг был весь залит солнечным светом, он пребывал в покое, но не спал, а трепетал, будто ждал чего-то.
— Никогда не видел ничего красивей, — сказал Пол. Он крепко сжимал руку Мириам.
— А ручей на бегу тихонько поет… тебе нравится? — Она посмотрела на него с любовью. Глаза у него сейчас были очень темные и очень блестели.
— Правда, день сегодня особенный? — спросил Пол.
Она тихонько согласилась. Она и вправду была счастлива, он это видел.
— Наш день… только мой и твой, — сказал он.
Они еще помешкали. Потом встали, под ногами у них стелился душистый тимьян, с высоты своего роста Пол простодушно посмотрел на Мириам.
— Пойдем? — спросил он.
Молча, взявшись за руки, они пошли домой. По тропинке навстречу Мириам кинулись куры. Пол запер дверь, они остались в домике совсем одни.
Никогда ему не забыть, как она лежала на постели, когда он отстегивал воротничок. Сперва он увидел лишь, как она прекрасна, и красота ее его ослепила. Он и не представлял, что тело может быть таким прекрасным. Он стоял, не в силах ни двинуться, ни заговорить, смотрел на нее и в изумлении чуть улыбался. А потом пришло желание, и он пошел к ней, но она умоляюще подняла руки, и он посмотрел ей в лицо и остановился. Большие карие глаза смотрели на него спокойно, покорно, с любовью; она лежала так, будто принесла себя в жертву: вот оно для него, ее тело, но глаза, будто у зверька за миг до заклания, остановили Пола, и желание погасло.
— Ты хочешь быть со мной, ты уверена? — спросил он, словно холодная тень пала на него.
— Да, я уверена.
Она была очень спокойна, очень тиха. Только одно она понимала, что так надо ради Пола. А ему нестерпимо это было. Она готова принести себя в жертву, так сильно она его любит. И он должен принять ее жертву. Нет, лучше оказаться бесполым или умереть, мелькнула мысль. Потом он закрыл глаза, чтобы не видеть ее лица, и кровь в нем вновь забурлила.
А потом он ее любил, любил всеми фибрами своего существа. Он ее любил. И, однако, ему почему-то хотелось плакать. Что-то тут было нестерпимое, и он мучился за нее. Он оставался с ней до поздней ночи. Потом ехал домой и чувствовал, что наконец-то он посвящен. Теперь он уже не юноша. Но почему же ноет душа? Почему так сладостна, утешительна мысль об иной, загробной жизни?
Он провел с Мириам всю неделю и, прежде чем страсть его насытилась, довел ее до полного изнеможения. Всякий раз он словно по злой воле не принимал ее в расчет, им владела грубая сила чувства. Но часто так поступать он не мог, и оттого оставалось ощущение провала, приходили мысли о смерти. Если он по-человечески был с нею, он забывал о себе, о своем желании. Если овладевал ею, забывал о ней.
— Когда я прихожу к тебе, ты ведь, в сущности, не хочешь быть со мной? — спросил он однажды, и глаза его потемнели от боли и стыда.
— Конечно, хочу! — сразу ответила Мириам.
Пол посмотрел на нее.
— Нет, — сказал он.
Ее стала бить дрожь.
— Понимаешь, — сказала она, прижав его лицо к своему плечу, чтобы его не видеть, — понимаешь… так, как мы сейчас… разве могу я к тебе привыкнуть? Если б мы поженились, все бы наладилось.
Пол приподнял голову, посмотрел на нее.
— Ты хочешь сказать, что так, как у нас сейчас, это каждый раз потрясение?
— Да… и…
— Ты всегда так скована.
Мириам дрожала от волнения.
— Понимаешь, — сказала она, — я не привыкла к мысли, что…
— Последнее время привыкла, — сказал он.
— Но всю жизнь до этого. Мама говорила мне: «Есть в браке одна сторона, которая всегда ужасна, но приходится терпеть». И я ей верила.
— И все еще веришь, — сказал Пол.
— Нет! — поспешно воскликнула она. — Я, как и ты, верю, что любовь, даже эта ее сторона, вершина жизни.
— Но это не меняет дела, все равно ты к ней не стремишься.
— Нет, не говори так! — взмолилась Мириам, обхватив его голову руками, и стала в отчаянии покачиваться. — Ты не понимаешь. — Она покачивалась, больно ей было. — Я разве не хочу от тебя детей?
— Но не меня.
— Как ты можешь так говорить? Но чтобы иметь детей, надо пожениться…
— Значит, поженимся? Я-то хочу от тебя детей. — Пол почтительно поцеловал ей руку. Мириам смотрела на него, и грустные мысли ее одолевали.
— Мы слишком молоды, — сказала она наконец.
— Двадцать четыре и двадцать три…
— Еще не сейчас, — взмолилась она и все страдальчески покачивалась.
— Когда захочешь, — сказал Пол.
Мириам печально склонила голову. Безнадежность, что слышалась в словах Пола, когда он так говорил, глубоко ее огорчала. Не было тут между ними понимания. В душе она нехотя признавала, что ему трудно.
И после недели любви однажды воскресным вечером, перед сном. Пол вдруг сказал матери:
— Я больше не буду так часто ездить к Мириам, ма.
Мать удивилась, но ни о чем расспрашивать не стала.
— Как хочешь, — сказала она.
И он пошел спать. Но мать пыталась понять, отчего он словно бы притих, успокоился. Пожалуй, она и догадывалась. Однако заговаривать об этом с сыном не стала. Поспешность может только повредить. Она видела, как ему одиноко, и гадала, чем это для него кончится. Он тосковал и стал непривычно тих. И все время чуть хмурил брови, как делал, бывало, в младенчестве, но уже много лет назад перестал. И вот опять это вернулось. И она ничем не может ему помочь. Он должен идти один, своим собственным путем.
Пол оставался верен Мириам. Лишь однажды он полностью и счастливо слился с ней. Но больше это уже не повторилось. Все сильней становилось ощущение неудачи. Поначалу это лишь печалило. Потом Пол почувствовал, что так продолжаться не может. Хотелось убежать, уехать за границу, что угодно. Постепенно он перестал просить ее о близости. Вместо того, чтобы соединять, близость их разъединяла. И потом он понял, осознал, что это бессмысленно. Сколько ни пытайся что-то изменить, никогда у них ничего не получится.
Последние несколько месяцев он почти не виделся с Кларой. Изредка они прогуливались вместе полчасика в обеденное время. Но Пол всегда берег себя для Мириам. Однако с Кларой он уже не хмурился и опять становился веселым. Она обращалась с ним снисходительно, как с ребенком. Полу казалось, ему это все равно. Но в глубине души его это уязвляло.