— И чего мечешься? — урезонивал Никаноров. — Не горит.
— Горит! Жизнь горит! — кричал Бондарев и, обернувшись к молчаливой толпе, затряс руками. — Зачем отдавали?
Ему не ответили.
Было тяжело подумать, что сразу одним цехом стало меньше в заводе. Двести лет завод заполнял эти берега вдоль каналов, рос беспорядочно, но рос. И вдруг увозят большой цех. К этому не могли привыкнуть.
— Чего же комитет смотрит? — громко спросил кто-то.
Вопрос был сразу обращен к заводскому комитету, в который выбрали большевиков, и к партийному. Но тогда в августе до корниловского мятежа у комитетов — заводского и партийного — еще не было достаточно силы для того, чтобы оставить этот цех на заводе. Эта сила пришла позже. Березовскому удалось осуществить лишь незначительную часть своего плана.
3. Лапшина исключают
Корнилов в Питер не вошел. Березовский нерешительно намекнул, что теперь можно было бы освободить офицерское собрание. Ему и не ответили. В эти дни многие из всех цехов ходили в морское собрание. Ступали осторожно и даже говорили тише, чем в других местах, — сказалась старая робость. Литейщик Чебаков объяснил:
— Скажем, летний или зимний театр — это с Февраля наше. Управа, хоть и не наши сидят там, ну, недалеко от нас. А офицерское, морское-то, Родиоша, детка… Я ведь тут мимо тридцать лет ходил. И в окошко посмотреть боялся. Швейцар что генерал. А вы пришли и взяли, черти, в минуту. Ведь для меня это как дворец. Теперь, выходит, только Николашкин дворец посмотреть нам.
И Чебаков хитро подмигнул Родиону.
Буров только улыбнулся в ответ. Улыбнулся и Чебаков. Они понимали один другого. Но Родиону было еще известно о письме Ленина из Финляндии. Родиону предстояло узнать примерный день или неделю, а Чебаков пока догадывался по разговорам в цехах.
Чебаков спрашивал глазами, а товарищи по комитету, по партии напрямик:
— Когда же день? Давай день.
— День еще не дан, — отвечал Родион.
Через две недели он приехал из столицы с поздним поездом. Из комитета уже все разошлись. Родион послал Анисимовну разыскивать товарищей.
Пришли сразу: знали, что Родион должен привезти важное известие. Во второй раз после июльских дней собрались ночью.
Родион читал то, что несколько дней назад было написано рукой Ленина на листке клетчатой бумаги:
— «…Признавая, таким образом, что вооруженное восстание неизбежно и вполне назрело…»
Родион дочитал.
Но все по очереди взяли тот листок, который он держал в руках, и снова перечли его и медлили отдать Родиону. На минуту стало очень тихо.
— День вы там ищете, что ли? — окликнул Родион друзей. — День еще не записан.
— Близко, — ответил Дунин. — У них там власть кончается. Это ясно теперь.
Он махнул рукой в сторону арки под кабинетом начальника, в сторону того крыла в Зимнем дворце, где он недавно был, в сторону тех балконов, с которых летом Волчок говорил речи. Он чувствовал, знал, что такие комнаты, как эта, и такие люди, как его друзья, куда сильнее тех вековых мест.
Перечитывали эти строки Башкирцев, Волчок, который утром должен был уехать на Охту за оружием. Воробьев перечитывать не стал.
— Говори, Родион Степаныч, точно, — сказал он, — что надо делать.
И тогда Родион заметил, как бледен Лапшин. Лапшин взял бумагу, потряс ею и закричал:
— Вы подо что подписываетесь? Вы под свои головы подписываетесь.
Обычно он говорил грамотнее, но теперь в испуге ему не хватало слов.
О Лапшине в последнее время как-то забыли. Между ним и остальными возникло отчуждение, и все к тому привыкли. Его словно не замечали.
— С кем вы пойдете на режим? — кричал Лапшин. — Вас толкают, а вы бумажкой увлеклись.
— Бумажкой? Ты что, Лапшин? — Дунин вплотную подступил к нему. — А, прорвало тебя наконец. А то все молчал.
Буров и с любопытством и с презрением поглядел на Лапшина:
— Ну, предлагай свое.
— Ждать Учредительное — вот мое.
— С Модестычем решил?
— Это у него не свое. — Воробьев в упор смотрел на Лапшина.
— Так ты что думал, когда к нам шел, страховой агент? — кричал Дунин. — В речи играть?
Что думал Лапшин, когда вступал в партию, когда решился остаться в ней? Разве можно сейчас сказать им?
Летом, когда Лапшин читал о социальном страховании в Бельгии, ему не думалось, что дело дойдет до новых боев в столице. После июля он тайком бегал к Козловскому, думал стать на место Бурова, но вдруг увидел, что его товарищи по комитету не испуганы и что места Родиона ему не занять.