На том заседании, когда исключили Лапшина, у комитета был еще один вопрос, но короткий. Открыли дверь.
— Анисимовна, садись.
— В партию просится, — объяснял Буров. — Задавайте вопросы. Вот я спрошу: зачем ты идешь в партию? Почему надумала?
— Сам знаешь, почему надумала, — тихо отвечала Анисимовна. — Говорено с тобой было. Все при вас была, а теперь как? Такие дни идут. Не гадала, что такое в жизни увижу.
— Что ж, и дальше будешь при нас, хоть и без красной карточки, а будешь.
— Вот ты какой! Дальше-то все умней делаются. Я, может, с карточкой тоже умней стану. Карточка — она толкает. Вот хочу, скажем, белесому черту толковей отвечать, Модестычу.
— Молодец, Луиза.
— Какие к ней вопросы! Знаем ее.
Без Анисимовны не могли себе и комитет представить.
— Белесому отвечать? Ему, может, завтра так ответят, что не заденет тебя больше.
Теперь заветный день приходилось скрывать от Лапшина, а не от Анисимовны.
— Отпусти ее, Родион, завтра ей рано ехать.
— Значит, приняли тебя. Только с чтением у тебя не так-то хорошо.
— Верно, — вздохнула Анисимовна. — Хотя в вагоне могу теперь газету разбирать. Но буду учиться. Каждую свободную минуту.
— Мало их у тебя, но все-таки учись.
На этом и отпустили Анисимовну. А скоро и сами разошлись.
4. Утро на Охте
На рассвете Волчок был на Охте. Адрес ему указали в Смольном. На Охту с ним пошел представитель с Путиловского, человек от Семянниковского и рабочий из Охтинских ремонтных мастерских пароходства. Всех их ночью свели в Смольном. На пустой осенней реке хрипло гудел черный буксир. У берегов стояли неуклюжие, со срезанной кормой плашкоуты. На улицах было пусто. Волчок прочел на столбе объявление: «Починка самоваров, тут же продается коза», — и рассмеялся, спутники с удивлением посмотрели на него, и он не смог объяснить, почему вдруг развеселился. Объявление выцвело на летнем солнце. Писали его не так давно. С тех пор сколько перемен прошло в жизни, а коза все еще не продана. Вот что рассмешило Волчка.
На Охте еще не открывались деревянные ворота. Буксир на Неве замолк. На мосту прозвенел грузовой трамвай. Они шли какими-то переулками возле огородов, свернули в боковую улицу и остановились у дома с вывеской: «Рабочий кооператив». На окнах висели ставни и замки. Открыли дверь и поежились от сырости. Крутнули выключателем — свет не загорелся.
— Эх, окна придется открывать! А не надо бы это сейчас. Совсем оно лишнее.
— У меня фонарь карманный. Из комитета дали, — успокоил Волчок.
В ларях лежала пыльная картошка. Острый запах гнили шел из капустной бочки.
— Небогатая торговля.
— Ничего, скоро будет побогаче.
Да, это был рабочий кооператив, незаметный, недавно открытый, каких немало в заводских районах столицы. Но у этого на боковой улице Охты было с лета особое задание. И выполняли его люди, которые были проверены партией в трудных делах. В небольшом полутемном помещении с лета хранилось оружие, которое удалось сберечь после июля. Стоглазая рабочая охрана была у кооператива — люди, которые, казалось, шли по своим делам, смотрели за каждой машиной, за каждым новым человеком, появлявшимся здесь. Так оберегали затерявшийся среди охтинских улиц маленький дом с вывеской «Рабочий кооператив».
Они прошли в заднее помещение магазина. Тонкий луч скользнул по полкам. Фонарь осветил длинные ящики. И на вид, и на ощупь они были очень тяжелы.
— Сюда-то мы и свозили в августе, — вспомнил Волчок.
В конце лета Буров послал его помочь сестрорецким рабочим спрятать на Охте винтовки.
— Вы свозили, а мы до того тут так дрались с меньшевиками, что они и не понимали. Обалдели вконец. Говорили: на улице вам в июле нахлопали, Ленин скрывается, а за лавку до крови деретесь. Крупу, что ли, в ленинском духе продавать будете? Будем, говорим. Не знали они, к чему нам кооператив. Всех своих провели в правление. Картошку и ту наши вешали. Ночной сторож и тот наш верный дед.
Это рассказывал товарищ из ремонтных мастерских, что на Охте. Ночной сторож, костистый старик, сидел тут же в тяжелом тулупе. Он выходил наружу, прислушивался, не тарахтят ли грузовики.
— Вот кооператив и пригодился. Сохранили.
— А нам эсеры предлагали винтовки сохранить, — сказал Волчок.
— Эти сохранят, — гукнул из тулупа сторож. — Как же! Верил я им до того, как людей на убой погнали. Тогда к большевикам подался.