Через полчаса подошли грузовики. Сторож похлопал рукой по ящику. Раздался стук как от молотка.
— Чтоб для дела пошли они у вас, снетки. За меня заплати. Кабы не это, сам заплатил. — Сторож скинул тулуп, и все увидели, что рука, которой он хлопал по ящику, была с железным крючком на конце. — От Скобелева из Геок-Тепе привез, — объяснил он. — За руку мою заплати.
— Да уж за все заплатим, дед.
— Ну, счастливо. — Однорукий старик стал запирать лавку. — Скоро опять открываться, а чем торговать? Ругаться будут бабочки, а мы чем виноваты?
Наглухо закрыли ящики брезентом. За мостом грузовики повернули в разные стороны.
Волчок ехал по пустым улицам столицы. Шли сменяться караулы. Сколько еще дней им сменяться? Вчера Анисимовне довелось второй раз увидеть, как выставили караул у типографии «Правда» на Шпалерной и второй раз запечатали типографию. Министры еще пытаются что-то сделать.
Но теперь уже сила у Смольного. Прикажут оттуда — и караульщик, который сейчас стоит у закрытой типографии «Правды», уйдет с поста. Встречается военная походная машина. Везут генерала, должно быть из Гатчины или из-под Пскова. Скажет Смольный — и шофер высадит генерала. Да разве есть теперь в столице хоть один рабочий, который снял бы с этого грузовика винтовку и пошел бы защищать министров?
Грузовик пошел к Обводному каналу. В городе начинался день, серый, дождливый. С призаставских улиц потянулись цугом ломовые подводы. Открылись чайные. Из ночлежек выгнали на улицу народ. Проехал домой щеголеватый лихач. У него слишком богатый вид для этих запущенных, потрепанных войною улиц. Он обдал жидкой грязью женщин, стоявших в очереди у лавки. Ему крикнули:
— Теперь недолго покатаешь буржуев.
И в крыло лакированной коляски ударил камень. Лихач прибавил ходу. Поравнявшись с грузовиком, на котором трясся Волчок, он нагло ухмыльнулся. Дорогая лошадь легко обогнала изношенную машину.
У заставы Волчка окликнул плотный человек в поддевке:
— Эй, не подвезешь ли груз? Заплачу как скажешь.
«Шпик или спекулянт?» — подумал Волчок.
Ему показалось, что тот внимательно оглядел машину. В десяти верстах от заставы Волчок свернул в крестьянский двор, заранее указанный ему Буровым. Днем туда приехал на велосипеде его приятель Пашка. Волчок велел передать Родиону, что все в полном порядке. Темным вечером грузовик с потушенными огнями подошел к комитету. И в комитете также было темно. Казалось, что никого там нет.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
1. Канун
С половины октября Родиона почти не видели в поселке. Он оставался ночевать в столице, а если приезжал, то на час, на два. Все время он проводил в Смольном. К Родиону каждый день ездили из комитета то Андрей Башкирцев, то Дунин и довольно часто — Волчок.
Однажды Дима опоздал на последний обратный поезд и вернулся с вокзала в Смольный.
Он столкнулся с Родионом у двери его комнаты. Родион вручал военному велосипедисту запечатанный конверт.
В коридорах из конца в конец горел яркий свет, Родион щурил воспаленные глаза — ему почти не удавалось поспать.
Несмотря на поздний час, было людно. Прошел монтер с катушкой полевого телефона. Проходили солдаты с винтовкой на ремне. У боковой лестницы покуривали и тихо говорили красногвардейцы. Медленно несли тяжелый длинный ящик.
— Как те, что на Охте брал, — шепнул Волчок Родиону. — Неделю тому назад.
— Ну, ну… Здесь можешь не шептать.
— Да, забыл.
Родион дежурил в большой комнате, беспорядочно заставленной мебелью. На столе в старинный подсвечник была воткнута свеча и рядом стоял аккумуляторный фонарь.
— На случай, если электричество выключат, — объяснил Родион. — От них всего жди. Вчера поймали тут типа — подбирался распределитель сломать.
— Кто такой?
— Черт его знает. Не удалось выяснить. Пришлось просто выкинуть вон.
— Эх, э-эх… — с досадой протянул Дима.
— А что поделаешь? Власти-то пока нет у нас. Кабы власть, выяснили бы, кто его послал.
— А молодой?
— Молодой, подлец.
Дима сел в глубокое кресло. Он взял со стола бронзовый колокольчик в форме оленьей головы, осторожно его потрогал, звякнул.
— Ох, и молод ты, Дима! — усмехнулся Родион. — К какому времени подрос! Такие дни увидишь… Ради них стоило жить, Дима. А то — ни к чему. После первой ссылки я, знаешь, словно сто лет прожил, а теперь как в один день все прошло.