У Дунина нашлось для них свое дунинское слово:
— Мельтешат тут, будто прогоревшие купчишки. Все не могут привыкнуть, что дом не их теперь и капиталу больше нету.
Они были окружены глубоким презрением, эти ушедшие, возвращавшиеся, снова уходившие одиночки. И это презрение было наказанием за все: за июньскую, за июльскую кровь, за осенние виселицы на фронте, за то, что в марте и в апреле помешали советам мирно взять власть в руки, а передали власть врагам и сами пошли за ними.
За все: за клевету против Ленина, за разгон крестьянских комитетов, за братание с миллионерами, за отряды, посланные разоружать Красную гвардию.
Они в эти минуты стояли у стены возле двери. Меньшевик помоложе почтительно говорил что-то на ухо бывшему министру, тот не слушал его. Он смотрел неподвижными глазами вперед, на помост. Полгода тому назад в другом зале, на Первом съезде Советов, он, встревоженный уже тогда, но прятавший тревогу в себе, говорил, что нет в стране такой партии, которая могла бы взять у буржуазии власть. Делегат съезда Ленин возразил:
— Такая партия есть — это партия большевиков.
Теперь, через полгода, он говорит от имени той партии, которая завоевала власть.
Никогда еще не звучал этот гимн с такой силой. Пела вся страна, собранная на съезде. Пели люди, посланные сюда двумя столицами, рабочими окраинами, деревней, фронтами. Пели во всю силу своей любви к Ленину, партии, которая повела за собой страну. Пели победители.
Заседание окончилось почти под утро.
Гасли огни. Утренний осенний свет медленно проходил в окна. Показались мокрые деревья сада, пустая Нева. Но площадь перед Смольным чернела от народа. Первый трамвай приближался к кольцу.
В коридоре у самого окна Родион услыхал такие странные слова не ко времени и не к месту, что озадаченно остановился. Здоровались и целовались двое старых знакомых, встретившихся здесь. Один из них говорил:
— Вот где мы с вами встретились после ссылки!
— Поздравляю вас с высоким назначением.
— Благодарю, благодарю.
— Ну-с, куда же это пойдет дальше?
— Кто знает! — Бритоголовый махнул рукой. — Вы с кем?
— Выясняю.
— Что ж… Занятие мудрое. Заходите.
Еще раз пожав руки, они разошлись.
Родион говорил Диме:
— Это, брат, тебе, молодому, тоже запомнить надо. Наглядный урок.
— Что запомнить?
— А эти слова «кто знает». Мы знаем, куда идем. А он — «кто знает», этак рукой махнул. Тоже человек сбоку, но крупнее наших устьевских, значит, и опаснее.
— Так он же с нами.
— Бывает, что и с нами, а потом против нас. По пятому году знаю.
И уж никогда не забывал Родион небрежных слов этого человека и движения рукой, которое говорило еще больше, чем его слова.
Обратно в поселок ехали на грузовике. Взяли с собой делегата с Камчатки. Он осматривался по сторонам и все еще дивился городу и тому, что пережил в нем. Вокруг простирались выцветшие, мокрые осенние поля, крутился ранний, едва видный снег.
— Труб высоких сколько! — говорил делегат с Камчатки. — Всю страну проехал, а столько не видел. В Сибири их нет, первые на Урале увидел.
В поселке ветер гнал по каналам последнюю желтую листву. Вода замутилась, била о сваи. Плоты были залиты водой. Камыш у берегов давно уже стал жухлым. За дождевой завесой, в которой вдруг посыпал снег, едва виднелся островок. Поздняя осень обступила поселок.
Родион, словно очнувшись, проговорил:
— Неказисто наше местечко, особенно в такую пору. Как есть посад. Что делегат с Камчатки скажет?
— Потрудись — красивей будет. Позови народ, артелью поможет. Теперь это стоит. А то, брат, мы тоже до войны под Каинском себе место разделали, ничего. А потом сказало начальство, что неправильно землю нам выделили, и поехали мы, брат, дальше на Камчатку… Так мы туда и попали — дальше некуда было. К самому океану оттеснили. Ну ничего, и там жить стали.