Поленов тяжело молчал. Сколько на заводе людей, связанных с деревней. Ведь там задыхаются от безземелья, и разве теперь отучишь их, даже верующих, от мысли, что можно взять и помещичью землю, и царскую, и монастырскую?
— Что же не отвечаешь?
— Этакое если оглашать, то разве в столице, у Исакия, а здесь… — Поленов несмело поднял глаза на настоятеля.
— Голова у тебя работает, — похвалил его Пасхалов.
Он не огласил послания патриарха в Устьевском соборе. С этого и начались несогласия Пасхалова с патриархией, и на время они увели его в ту церковь, которая называлась живой. Но в конце концов он спустя годы, вымолив прощение, вернулся в лоно прежней своей церкви.
В день выборов в Учредительное Буров и Анисимовна не раз сталкивались на улицах с богомольными женщинами, которых отрядил Пасхалов агитировать за эсеров. Убедить в чем-либо этих женщин оказалось невозможным. Они отвечали одно и то же: «Отец Александр знает, как и что…» Встречалась Прутковская, жена смотрителя складов. Анисимовна заметила, что Прутковская голосовала три раза, и накинулась на нее:
— Такие-то вы честные! Босяки в орлянку и то честней играют.
Прутковская бросилась вон. Ей заулюлюкали вслед. Кто-то побежал за ней отдать испанский гребень, который выпал в схватке.
В эти дни Козловский попытался еще раз укрепить свои силы. Он выбрал для этого вторую механическую — там у него еще имелись сторонники. В конце цеха было земляное возвышение, которое в шутку звали Голгофой. Там в дни собраний ставили трибуну. Это было опасное для оборонцев место. Начиная с дней провалившегося июньского наступления их не раз оттуда прогоняли. Потому-то и прозвали это место так невесело. В тот день на завод приехал Володарский. Козловский задумал сорвать его выступление. Лишь только он начал говорить, раздался лязг и грохот. Козловский и его сторонники сидели возле Голгофы и неистово били в железные листы. Володарский, совершенно спокойный, сел на скамью, чтобы переждать, а Козловский вскочил на Голгофу и завопил:
— Долой узурпаторов!
И тогда Анисимовна заплатила ему сразу за все насмешки. Она тянула его за ноги вниз и приговаривала:
— Вот тебе за Луизу, белесый черт! Вот тебе за газету!
Козловский покатился с Голгофы. И неистовый хохот собрания добил его. Володарский потом говорил Анисимовне:
— Вы сделали больше, чем моя речь, но, надо сказать, мы вам подготовили почву. Если бы вы его потянули за ноги в мае, политический эффект был бы другой.
— Да в мае я бы его не потянула, — ответила Анисимовна. — Тоже не дура я.
Она взглянула на Володарского и заботливо сказала:
— Ох, вам бы поспать, товарищ Володарский.
Он устало махнул рукой:
— Не знаю, когда представится такая возможность.
— А то идите к нам в комитет. Я устрою вас. Часика на три, а?
— Никак нельзя, спасибо.
Но выступил он горячо, без всякого признака усталости.
В Учредительное собрание был выбран Буров. Пятого января рано утром он выехал в столицу. Вблизи станции он заметил группу людей. Козловский еще накануне собирал устьевцев на демонстрацию в честь Учредительного собрания. Поехали пятнадцать человек. Эти пятнадцать шли молча. Козловский держал свернутое знамя, оставшееся с лета.
Собрание еще не было открыто. В Екатерининском зале шептались старики. Один из них пришел в сюртуке и держался отчужденно. Потом появилось еще несколько в сюртуках, строгих и недоступных. Еще не открылось первое заседание, а они своим видом представляли вчерашний день Таврического дворца, они как бы молча говорили о том, что уже миновала пора Учредительного собрания, начавшего свою деятельность слишком поздно, — слишком поздно потому, что не собиралось ни в чем уступать новому времени, которое так быстро переросло все то, с чем явились сюда недоступные старики в черных сюртуках.
С весны Родион не был в Таврическом дворце. Дворец ему показался скучным и неуверенным. На колоннах не было ни плакатов, ни полотнищ, как в первые дни после Февраля.
В Смольном, где два народных комиссариата делили между собой одну комнату, один диван и один чайник, била жизнь, там чувствовался нерв всей страны. Здесь же оставалась торжественная пустота, холодный свет огромных люстр. И даже служители, которые хлопотливо прибивали к спинкам кресел именные карточки, как будто не верили, что делают это всерьез.
— Покойником пахнет во дворце, — сказал Родион знакомому, — как ни стоят за себя старички… эти Берги.
Старики в сюртуках и не в сюртуках, ровесники Берга, их ученики — все те, кого навсегда проводили свистом с заводской, с фронтовых трибун, отказали восставшему народу в своей подписи под его декларацией прав, завоеванных в боях, в штурме Зимнего дворца.