Объявили перерыв. Иностранные журналисты побежали к Чернову. Они его закидали торопливыми вопросами — ждал телеграф. У всех у них был один вопрос к председателю: подчинятся ли отказу эти люди из Смольного, которые только что поднялись с места и покинули зал? Чернов приготовился ответить, но ему отдали стенограмму его вступительной речи, и он с жадностью накинулся на листки, словно в них было главное событие дня.
В комнате, куда большевики ушли на совещание, царило веселое настроение. Развеселила торжественная неприступность, с которой старики и полустарики отвергли декларацию прав, добытых восставшим народом.
В большом зале Ленин сначала внимательно слушал речи людей другой стороны, привычным жестом приложил руку к левому уху, а потом отнял руку, поняв, что слушать больше нечего.
Люди, ушедшие из зала, разом облегченно вздохнули, словно хотели сказать: «Фу, что за нелепый день», — и шумно заговорили. В углу за столом Ленин, прищурившись, писал резолюцию.
Вот и дописана резолюция, и Ленин, потянувшись, говорит:
— От этой скуки можно устать. Они конченые люди. Ведь многому учились, других учили и когда-то смело шли и на каторгу и на виселицу. А теперь встали на дороге истории и думают, что удержатся на ногах. Впрочем, они уже очень мало думают. Они обещали землю народу и не решились ее дать. А если большевики дают землю, то земле анафема. Мы вводим новый календарь вместо устаревшего — так анафема и календарю. Если бы завтра большевики сумели открыть детские дома для всех военных сирот, то и детским домам — анафема. Пойдемте, товарищи. Здесь больше нечего делать.
И он вспомнил слова Маркса:
— Крот истории хорошо поработал. — И, чуть помедлив, добавил: — И в какое короткое время! Вот это особенно замечательно.
В этот час по Шпалерной улице, которую спустя несколько лет назвали именем рабочего Воинова, убитого здесь в июле, шли в демонстрации защитники опоздавших законодателей. Для того чтобы их казалось больше, они построились узкими рядами. Козловский — с ним уже было только десять заводских, пятеро отстали в городе — развернул знамя, расписанное славянской вязью.
Вожаки колонны подошли к красногвардейской цепи. Они потребовали пропустить колонну на Шпалерную и получили отказ. Пожилой красногвардеец пояснил:
— Вы не участвуете в текущем моменте.
Козловский обернулся к колонне и запел: «Вихри враждебные веют над нами!» Никто бы на заводе не поверил, что у Козловского бывает такой пронзительный голос. Пел он злобно и торжественно.
Начальник отряда выстрелил из нагана в воздух и спросил:
— Граждане хористы, может, на этом кончим?
Не допев, жидкая колонна разбежалась по пустому Литейному проспекту.
После того как большевики покинули зал, Родион поднялся на хоры. Именные места — места Ленина, соратников Ленина, место его, Бурова, — оставались пустыми. Зал был наполовину пуст. Еще произносили речи, и запоздавшие законодатели правили листки стенограммы. Но они, как сказал пожилой красногвардеец, уже «не участвовали в текущем моменте».
Буров был на хорах однажды шесть лет тому назад, когда рабочий депутат устроил ему пропуск на одно заседание Государственной думы. Он заглянул тогда вниз и встретился взглядом с депутатом, сидевшим на крайней левой скамье. И тот сделал незаметное движение, которое о многом говорило, — вот, мол, с какими зубрами приходится заседать. Да, внизу на депутатских местах были родовитые помещики, державшиеся небрежно, как хозяева этого зала, откровенные погромщики с тупыми квадратными лицами, немало попов, кулаки, называвшие себя крестьянами. Это было большинство, наглое, упивавшееся своей ролью. И все же и тогда сюда залетали отзвуки настоящей жизни. Здесь шла тяжелая для рабочих депутатов борьба.
Здесь в те годы порою в речи рабочего депутата звучало и ленинское слово. Но кто бы сказал, что оно тайными путями пришло из-за рубежа? В том д а л е к е, которое Ленин называл не прекрасным, а проклятым, он видел родину так, словно и не покидал ее. Потому-то и звучало ленинское слово так, как будто родилось оно здесь, убеждающе, по-деловому, полное жизненной силы.
А сейчас Родиону не с кем было встретиться взглядом. Не осталось жизни в пышном зале.
Неужели только час тому назад Ленин сидел вот там? Родион поглядел вниз, на безжизненный зал, и подумал: «Да, конец, и какой жалкий конец». Мимо по хорам шел Берг, гость собрания. Он недобро поглядел на Бурова, хотел сказать что-то колкое. Родион спустился, взял пальто и ушел из Таврического дворца.