2. Речь в манеже
Отряды Красной гвардии бивуаком стояли вокруг Смольного. Тысяч двадцать вооруженных рабочих собрались на площади. На берегу позади Смольного обнажилась земля. На Неве показались полыньи, и черная вода, выступившая на поверхность, сердито поглощала редкий, лениво падавший снег.
Это были дни оттепели. Тонкий снег, покрывший на ночь площадь, прорвался во многих местах. Видны были следы подбитых гвоздями тяжелых сапог, калош, автомобилей, пушек и санитарных двуколок.
Стояли с ночи. У костров грелись пестро одетые красногвардейцы — кто в зимнем пиджаке, кто в ватнике, выданном из интендантства, в кожаной тужурке, кто подпоясал осеннее пальто шарфом. Подрагивали застывшие от неподвижности лошади. Везли походные кухни, цинковые ящики с патронами, муку.
У костров знакомились красногвардейцы разных заводов. И у костров они прощались с женами.
Все эти двадцать тысяч питерцев должны были сегодня отправиться на запад, в те места, где оголился фронт и, где уже собирались генеральские отряды, устремлявшиеся на Дон к Каледину.
С Невы было видно окно Ленина. Всю ночь в дверь к Ленину входили народные комиссары, делегаты от заводов, военные работники. В кабинете Ленина сидели фронтовые солдаты, только что приехавшие в столицу. Ленин показывал им на карте самые слабые участки фронта, стрелки, которыми были отмечены ближайшие удары неприятеля, жирную изогнутую стрелку от Балтики на Петроград. Фронтовые делегаты, не отдохнув ни минуты, пошли к поездам, увозя с собой в окопы слова Ленина.
С каким трудом доставался мир, мир, который был провозглашен сразу же после победы народа! Осенний заговор капиталистов и генералов облегчил врагу поход на столицу. И он собирался диктовать свою волю во всем.
Генерал Гофман, по должности начальник штаба германской армии, а по существу командующий, держался загадочно. Он принимал мир, но собирался занять столицу России. Он готовил себя к этому много лет. Его считали самым подходящим генералом для движения на восток. Он знал русские крепости, русские дороги, он знал даже о ссорах между русскими генералами. Он предвидел, что из-за раздоров, которые начались в русско-японскую войну, — Гофман был ее свидетелем, — Ренненкампф в Восточной Пруссии не придет на помощь Самсонову и можно было решиться осенью четырнадцатого года на дерзкий маневр. Это поможет создать легенду о победе при Танненберге. От людей будет скрыто, что не доблесть германских солдат, а прямое преступление генерала русской службы принесет русским войскам горькое поражение.
Говоря о мире, Гофман готовился занять северную столицу. И никогда он, Гофман, автор книги о походе на восток, не поймет, почему оказалась невыполнимой эта задача. Те заводы, которые послали вооруженных людей на площадь перед Смольным, жаждали мира, как и вся страна, но никакая сила не заставила бы их отдать свой Петроград. И двадцать тысяч человек пришли с заводов для того, чтобы помочь стране в грозный час. Двадцать тысяч человек направились на рубежи развалившегося фронта. Это были те люди, о которых Ленин говорил, что они умрут, но не дрогнут.
У костров слышались голоса. Женщины долго оставались и после прощания с мужьями.
— …а написать-то оттуда можно? Ты пиши.
— …с вами тогда встречались у Царского, как Керенского отбили. И теперь вместе идем.
Это говорит путиловец обуховцу, которого сейчас узнал на площади.
— Тогда музыкой встретили. Комиссар наперед послал в город, чтобы музыка на вокзал пришла.
— И сейчас музыка.
Небольшая воинская часть привела свой оркестр. Оркестр не переставая играет на площади, но к нему почти и не прислушиваются.
Путиловец оглядывается вокруг.
— Сегодня мы Красная гвардия разных возрастов, но одной закалки. Хватит ли ее?
— Закалки хватит, а вот выучки…
— Это да, брат. Старой армии почти что нет. От нее только оружие осталось.
— Зато флот на месте, — горячо подхватывает моряк. — Флот не кончился.
— Флот — особое дело.
— И корабли в готовности, и людей он на сушу дает.
— А что же на месте старой-то армии? Одними нами не обойтись.
— Новая будет. Без нее нельзя.
— Но какая она будет? Одни добровольцы, что ли?
— Пока что не скажешь.
— А тяжелое у нас дело, ребята. Даже не представляю себе, какой он сейчас, фронт.
Это мысли и слова рабочего Петрограда, первых революционных оборонцев, собравшихся февральским утром возле костров у Смольного.