— Нас трое сменяются, а у него все свет в кабинете. И все время народ у него. Вчера тут фронтовые делегаты ушли, на приеме был… Ну, кто? Угадайте. Граф из французского посольства, военный, Люберсак, — Дунин старательно выговорил имя. — Вошел так это вежливо, ничего не показал, умеет себя держать. А потом мне Владимир Ильич говорит: «Видели, сколько у него злости в глазах? Он бы нас с вами, товарищ Дунин, с удовольствием повесил». А это было вечером. Владимир Ильич собирался на часок отдохнуть. И говорит мне дальше: «Да что графы, нам даже светлейшие князья пишут. Вы, товарищ Дунин, любите смешное, так вот вам на память. Когда мы жизнь по-нашенскому построим, посмотрите на это послание и посмеетесь».
— Что это? — Дунина тесно обступили.
Он вынул из кармана конверт. В нем лежал плотный лист бумаги с княжеским гербом.
— «…Милостивый государь, господин Ленин, — медленно читал Дунин, — прочитав в газетах декрет об уничтожении сословий, я открыл наудачу Гёте, и вот что я там прочел… Светлейший князь Волконский».
— Тут немецкое стихотворение.
— Любиков по-немецки знает. Читай, Любиков.
Но Любиков запнулся на втором слове.
— Плохо ты на наши деньги в гимназии учился.
— Мне в Наркоминделе перевели. Я записал.
Дунин вынул свой листок и медленно, с ударением на каждом слове прочел: «В туманной и снежной ночи я слышу, как воют голодные волки и как кричит сова… Увы, увы!»
Все были озадачены.
— При чем тут волки? Спятил этот князь напоследок.
— Владимир Ильич объяснил: «Светлейшие пророки появились. Без дворян, без купцов, мол, темно на земле будет, только волкам выть. Дальше своего титула ничего не видит, России не видит, А ведь учили человека, да что дураку богатство! Вот сохраните, товарищ Дунин. Когда-нибудь посмеетесь». И сам Владимир Ильич тут смеялся…
— Вот тебе и увы, увы, увы! А ну его к черту, князька. Наша Россия, а не его.
— Нет, это он не наудачу прочел, а выбрал, сукин сын.
— Стройся!
Командиры собирали свои отряды. Опять заиграл оркестр.
— Вечером, если буду свободен, приду проводить. Прощайте, ребята.
Дунин вернулся в Смольный.
Вечером был назначен митинг в Михайловском манеже, митинг уезжающих на фронт. Манеж был тускло освещен. В полутьме стояли в ряд броневики.
Чернецов узнал свои заводские машины, с которыми два месяца назад отряд пришел в столицу. Возле проводов и фонарей возились монтеры. Морозное дыхание поднималось к фонарям.
В этот вечер в манеже Ленин говорил уходящим на фронт рабочим о новом солдате, о новой на земле социалистической армии.
Ночью, когда вагоны шли мимо тех мест, откуда поздней осенью гнали Керенского, в отряде вспоминали о напутственных словах Ленина. И каждый дополнял другого:
— Постой, что он говорил про старуху?
— Встретил в лесу старуху с вязанкой дров. Она говорит, что теперь солдата не боится.
В тот вечер, когда вооруженные рабочие построились у манежа в ряды, чтобы идти к вокзалу, Ленин сел в машину. Машина пошла к Смольному. У Семеновского моста на Фонтанке шофер нажал вовсю акселератор, чтобы скорей проехать. В тумане машина врезалась в кучу снега, шофер в тревоге обернулся назад:
— Все… живы?
Раздался спокойный голос Ленина:
— Разве в самом деле стреляли?
Машина была пробита в пяти местах.
Вспоминали еще и за Оредежью. Кое-кто уже спал.
— Так говорил: в окопах поддерживайте слабых, которые устали, колеблются. Личным примером поддерживайте.
Поезд прибавлял ход, и подрагивал слабый огонек в фонаре, подвешенном к потолку.
Той же ночью из манежа звонили в Смольный дежурному Дунину:
— Уведены два броневика. Неизвестными.
— Прозевали?
Дунин побежал прямо к Ленину. Ленин не спал. Комната была ярко освещена.
Дунин невольно остановился на пороге, боясь нарушить тишину. В дни своего дежурства в Смольном он научился различать ту тишину ленинского кабинета, когда в нем принимались важные решения. Обычно такие минуты наступали поздно вечером, когда утихал шум в коридорах, когда приходили телеграммы из далеких городов и из-за границы, и по последним военным сводкам можно было увидеть, как прожил этот день тысячеверстный фронт.
Вот и сейчас пришла такая минута. Лампа с зеленым абажуром отбрасывает на пол густую тень. На столе Ленина — пачка телеграмм. Одну из них Ленин держит в руке. Он стоит у карты, опускающейся до пола. Карта изрезана новыми стре́лками. Это движение немцев за день, путь генерала Гофмана на восток.