Ленин заметил Дунина и подошел к нему.
— Что случилось, товарищ?.. Угнали? Разбудите Дзержинского… Да он только что ушел отдохнуть. Все-таки разбудите. Потом мне доложите.
— Слушаю, — почему-то шепотом сказал Дунин и закрыл за собой дверь комнаты, где рождалось решение, которое остановит наступающего врага.
Броневики, уведенные врагом, всю ночь носились по улицам. Выстрелы слышались и на Исаакиевской площади, и у Николаевского вокзала, и у Троицкого моста. Убили старуху и дворника, дежурившего у ворот, продырявили окна в аптеке. Это была сумасшедшая попытка совершить то, о чем намеками говорили в Устьеве офицеры, лишившиеся своего офицерского дома.
Броневики были брошены пустыми на окраине. В одном из них нашли похабную погромную записку. И никто не знал, что Березовский, начальник завода, сообщил белым офицерам, где находятся машины, выпущенные заводом, и что его человек помог им вывести броневики за ворота манежа.
3. Письма с Дона
Люди, изгнанные из помещения офицерского собрания, стали собираться в другом месте. Очень часто они теперь играли в карты и еще чаще ели именинные пироги. Именины объявлялись каждый день. Праздновали начальники цехов, старшие инженеры, недавние офицеры. Были ли они теперь начальниками? И да и нет. Должности за ними еще сохранялись. Жалованье они получали, но на завод почти не ходили.
Увлекались в ту пору американским аукционом. На таком аукционе можно было дорогую вещь купить за гривенник, если никто не набавлял, зато за каждую надбавку — покупал или нет — полагалось платить. Дамы приносили шелковые мешочки с крупчаткой. Мешочки были кокетливо оторочены кружевами. Аукционер кричал:
— Пять фунтов крупчатки в шелковой таре, возможно, последней крупчатки земли русской… Кто больше? Веер из моржовой кости, японской работы. Привезен из дальнего плавания еще в те времена, когда нижние чины не были товарищами… Кто больше? Флакон парижских духов под названием «Восемь и девять», — очевидно, для вечерних туалетов, возможно, что последний флакон на земле русской. Коробка конфет «Шары-Шуры».
Деньги, собранные на американском аукционе, отвозили в столицу для тех юношей, которые уезжали на Дон к Каледину. Однажды тут читали письмо молодого офицера, который добрался до Новочеркасска. Юноша писал:
«За сто верст от города уже можно было распороть подкладку и вынуть погоны. По письму ротмистра М. меня приняли прекрасно и сразу зачислили, чин пока прежний. Здесь солнечная погода, в церквах служат молебны о здравии императора и августейшей семьи. А небось завидно вам, трусишки? Божественная музыка — вчера слышал, именно слышал, как есаул Н. дал в ухо вестовому. А у вас и вестовых нет. Здесь говорят так: если уж драться, так за все старое, не за демократическую гнусную половинку, а за престол, за ордена. За Новую Деревню, за вечера с цыганами, которых я так мало видел из-за молодых моих лет и этой самой революции…»
Все старое — раньше это не устраивало военных инженеров с офицерскими чинами. Раньше они роптали на заносчивых гвардейцев. Они скромно ездили на конке или в трамвае, не часто — на извозчике, гвардейцы проносились мимо на рысачьих парах. А по какому праву? Ведь без них, механиков и техников, не может сдвинуться с места военный корабль. От гвардейцев какая польза? Но теперь эти военные соглашались на все старое — и пусть их, гвардейцы, скачут на рысачьих парах в Новую Деревню.
Теперь в том доме, куда негласно переселилось офицерское собрание, решили не подавать руки врачу Сухину и инженеру Адамову за то, что те так просто и не за страх работали у большевиков. И всласть гадали здесь, что станет с Сухиным и Адамовым, когда все повернется на старое, — только ли арестантские роты и публичная порка или вешалка?
Однажды пришлось все же позвать Сухина. Кто-то опился плохим ликером. Сухин избегал прямых обращений — он знал, что его здесь ненавидят, — а говорил, ни на кого не глядя: «Больного положить повыше… желудок прочистить вот этим… Если станет хуже, сообщите мне. А эту отраву выкиньте…» Больной, запрокинув белое как мел лицо, мычал, идиотски скривив рот: «Доктор, спаси-ите…»
О Березовском ничего не говорили, хотя многие помнили обиды. Березовский изредка бывал здесь, соблюдая осторожность. Раньше его считали изменником, вспоминали, как он отломил сук и пошел с толпой, неся красный флаг. Летом, будучи начальником завода, Березовский получал ругательные письма без подписи. Теперь же он сидел, как свой среди этих людей, чокался, принимал от гладко зачесанной молодящейся женщины чашку чаю и мило шутил, что жениться ему поздно, что все привлекательные женщины уже замужем.