При Березовском не читали писем с Дона и не ругали громко новую власть. Березовский пока еще оставался начальником завода. Он отводил на вечеринках кое-кого из этих людей в сторону и говорил с ними тихо, доверительно.
4. Когда разваливается фронт
Навстречу проносились неправдоподобно забитые людьми составы. На станции кто-то лез в открытое окно, но поезд тронулся, и ноги в сапогах из бурой, негнущейся кожи, в сапогах последнего года войны, болтались снаружи — десятки рук принимали человека, а развязавшуюся рваную обмотку уносил в поле ветер. Вагоны встречных поездов скрипели на ходу и, казалось, готовы были каждую минуту соскочить с колес.
На станции вблизи Витебска пришлось долго ожидать. Буров стоял на платформе. Рядом с ним остановился проезжий офицер лет сорока, в шинели без погон. Он глядел на поезда, которые проносились через станцию, и говорил сам себе:
— Какая же это демобилизация, скажите на милость?! Хаотическое переселение народов. Народы моршанские, народы кексгольмские, народы стародубские, народы пензенские…
Родион также глядел вслед поездам.
В Смольном Бурову говорили:
— Вы цемент. Вы должны укрепить фронт.
Так хватит ли для этого двадцати тысяч питерских рабочих? Неоткуда сейчас взять солдат. Вспомнился ему в эту минуту солдат Ильин, который приходил к большевикам в Устьево. Хороший, правдивый человек, а воевать и он «сейчас не захочет.
— …народы чухломские, сморгонские, кашинские…
— Долго вы считать будете? — резко спросил Родион.
— Целого народа уже нет.
— Для нас он есть.
— Почему же он уходит с фронта?
— Потому что вы разложили солдата.
— Мы? До сих пор я думал иначе.
— Вы три года не могли ему объяснить, за что он воюет.
— Политики у меня не спрашивайте. Я просто фронтовой офицер. Я домой еду забыться, отоспаться и никогда не вспоминать об этой войне, если удастся.
— Хорош фронтовой офицер, который… чухломские народы считает. Тем-то вы и разлагали армию, что не было для вас народа, а была только серая скотинка в шинели.
Офицер круто отвернулся и отошел в сторону.
В Витебске на вокзале отряд встретил представитель местного Совета.
— Мы по телеграмме узнали, что едут питерские рабочие, — сказал он. — В городе тревожно. Помогите нам. У нас нет своих сил.
— Мы не можем оставаться.
— С центром согласовано. Вот телеграмма.
В Витебске собрался какой-то подозрительный съезд национальных партий. Съезд пытались было открыть в столице, но не решились и переехали сюда всем составом.
В день открытия съезда в Витебске против Советов выступили сразу три религии — костел, церковь и синагога. Процессия из синагоги направилась к церкви, там к ней присоединились попы в облачении и крестный ход. Из костела вышли ксендзы.
Единая процессия трех религий приблизилась к дому на площади, где открылся съезд. Купцы и адвокаты вышли на балкон. Они казались заграничными парламентариями, были в сюртуках и в цилиндрах.
С балкона говорили речи, когда отряд с Буровым и Чернецовым приближался к площади. Броневик оставили на соседней улице.
В толпе Родион вдруг увидел знакомое лицо. Это был его знакомый по вагону офицер, говоривший о переселении народов. И рядом стояли молодые люди. Их было несколько десятков. Буров послал на соседнюю улицу сказать броневикам, чтоб были готовы выехать на площадь.
На балконе рядом с купцами в цилиндрах появились ксендзы в круглых шапочках и поп.
— Только Пасхалова не хватает, — посмеивались в отряде.
На балконе стоял долговязый немолодой человек. Он говорил о том, что узурпаторы рассылают по всей стране отряды, чтобы навязать народу свою волю, что такой отряд сегодня прибыл в Витебск и что он, оратор, будет апеллировать к загранице.
— Я видел этот отряд. У народа недостаток во всем. А они сидят возле мешка с сахаром и прямо загребают ложками.
— Подлюга, — говорили в толпе. — У нас и сахару с собой нет.
— Народ видит и негодует!
На площади раздался пронзительный, далеко слышный фальцет:
— Дай я от народа скажу!
Кричал невзрачный мужичонка. Он был одет в слишком широкую для него солдатскую шинель, бурую от грязи, рваную, болтавшуюся сзади фестонами. Он засучивал рукава и торопливо махал руками.
— Дай я скажу от народа. Слушай, попы! Наш — православный, католицкий и рабин. Чудно́. Я из-под Невеля, я знаю, как вы друг на дружку нож точили. Рабин, помнишь, что три года тому назад было? Девка мертвого мальчонку подбросила, а сказали, будто это евреи. Евреи уже и лавки свои запирали — вот-вот фулиганы резать будут. Наш русский поп сплетни пущал, что, верно, евреи мальчонку погубили. Чего ж вы теперь вроде как братья ходите? По какому закону? Грызлись от сотворения мира, а теперь под ручку. А главней всего — на кого идете с крестом да с еврейской книгой?