На соседней улице заводили броневик. Родион говорил:
— Раза два в воздух пальните из винтовок. Больше не надо. Обойдется без крови.
Броневики медленно прошли через площадь. Никто не понял, откуда стреляют. Многим показалось, что стреляли броневики. Толпа бросилась на соседнюю улицу.
Тут же на улице стали обыскивать людей, внушавших подозрение. У офицера, который ехал вместе с Родионом, и у молодых людей нашли оружие. У некоторых отобрали по два револьвера. На балконе с треском захлопнули дверь.
Когда раздались выстрелы, низкорослый солдат, кричавший фальцетом, нырнул в кучу снега за будкой. Буров тронул его за плечо, приподнял:
— Вставай, правдолюбец!
Бородач отряхнулся:
— Машины стреляли?
— Какие там машины! Так, попугали малость.
— А попы где?
— Деру дали. Ты откуда?
— Недалече. Домой пробираюсь. Смотришь, чего в снег солдат зарылся? Неохота напоследок у самой деревни помирать.
— Иди к нам в отряд. У нас фронтовых мало. А нужны.
— Не, навоевался.
— А с купцами кто справится?
— Это вы как-нибудь. А мне к семейству надо.
Им довелось встретиться, но не здесь и не скоро.
Тут же Родион допросил рослого офицера, арестованного на площади, того самого, с которым говорил на станции:
— Ну, ехали поспать, забыться. А между прочим, по дороге заодно и свергнуть здешний Совет. Кто это с вами?
— Просто молодые люди.
— Это юнкера, которых мы в Питере на честное слово отпустили. А они снова за оружие? Больше на честное слово не отпустим.
Арестованных отправили в столицу. Остановка в Витебске была короткой. Спустя три часа поехали дальше.
5. «Попомнишь Жлобин»
Фронт приближался.
Встречались по дороге загнанные, остывшие паровозы. Отряд гнал воров, которые снимали с них медь. Видели брошенные санитарные повозки. Из соседних деревень сбежались снимать колеса. «И зачем вам колеса?» — кричали из вагонов. «На железо», — отвечали. На глухой станции к устьевцам пришла в слезах сестра милосердия. Ни один поезд не брал с собой раненых, а их было восемь вагонов. Уже неделю стоят здесь. Четверо умерли у нее на руках.
Пришлось закрыть семафор и выкатить на платформу пулеметы. Машинист остановленного поезда предлагал расстрелять его на месте — восемь теплушек он не возьмет, и без того большой перегруз. Солдаты этого поезда начали было щелкать затворами. С двух сторон на них глядели пулеметы. Это не помогло. Помогли слова Родиона. Он встал у вагона, из которого собирались стрелять, и сказал:
— Они умрут, если вы их не возьмете, такие же фронтовики, как вы.
Он сказал это спокойно, но спокойствие многого ему стоило.
Когда поезд ушел, прицепив теплушки, Чернецов сказал с горечью:
— Вот до чего свои фронтовики докатились…
— Сестрица-то молодая, а седая.
— Сказала мне, что здесь поседела. Вчера одному сама ногу пилила. Врач в жару лежит.
Чернецов предавался невеселым мыслям. Есть фронт или уже нет его? С ними едут солдаты, которых принимал Ленин. И они спешат довезти до фронта его слова. Приедут в знакомые места, а где девяносто седьмой? Нет девяносто седьмого. Ушел он день-два тому назад, покинул рубеж. Опустевшие окопы, чернеет труба кухни, жестянка противогаза, покривившаяся рогатка с колючей проволокой, обрывки газет, конвертов. Нет полка, нет батареи, которая стояла за ним, брошены орудия.
Буров угадывал его мысли.
— Что, служивый, задумался? — спрашивал он. — Вот лежит у Ленина на столе карта. Час за часом на ней он отмечает, что немцы ближе, ближе к Питеру подходят. Заслоном должны мы стать.
— Трудно, Родион Степаныч, — тихо отвечал Чернецов. — Ребятам не говорю, а вам скажу напрямик.
— Ребята тоже понимают, что трудно. Как же иначе? Сам ты видел, как солдата все эти годы разлагали и царские генералы, и Керенский, бойня в июле, ложь, такие офицеришки, как этот, что народ на племена теперь делит. А Питер все-таки сбережем.
На другой станции нашли гору снарядов. Их нельзя было оставить врагу. Всю ночь рыли огромную яму, на ближнем телеграфном столбе поставили метку. Эту метку обнаружили спустя два года во время боев с армией Пилсудского — тогда и вырыли снаряды.