— Светинька мой, Петр Егорович… — начинает Федора Кондратьевна, начинает и останавливается.
Не такой это дом, чтобы голосить. Над Корзуновым низко свешивается красное знамя. Четыре товарища с винтовками стоят по сторонам. Погодя на их место становятся другие четверо. Широкая красная лента протянута над помостом.
— Глазам моим не видеть бы, Петр Егорович. — Федора Кондратьевна не голосит, а шепчет и умолкает, опустив голову.
«Встань, друг ты мой любезный» — вот так голосили плакальщицы — мастерицы своего дела.
Нет, не годится здесь голосить. Она слушает, что говорит Буров собравшимся о ее муже. Товарищи с винтовками спускаются с помоста. Сейчас понесут Корзунова, понесут до кладбища открытым. Так всегда хоронят в поселке.
Федора Кондратьевна тянет Бурова за рукав.
Родион встревоженно смотрит на нее.
— Попы сюда не придут, Кондратьевна.
— Может, и так, Родион Степаныч. — Женщина не сдается. — Может, и пойму я… когда. Только как это хоронить Петра Егорыча без попов?
Родион отошел к своим:
— Что тут делать? Говорите.
Решили наспех:
— Уступить ей надо. Корзунов ведь не был в партии.
— Так как это сделать?
— Отсюда в собор, а оттуда на кладбище.
Пасхалов оторопел, когда сказали, что Корзунова несут к нему в собор, сейчас он должен отпевать человека, который пошел против всего того, чем жил Пасхалов. Давно ли это был смирный, богомольный человек? И вдруг взял винтовку в руки, а воюет не только против богачей, но и против бога. Пасхалов покрутил головой и спрятал в бороде улыбку. Он нашел выход — отпевать Корзунова он будет, но пусть и они кое в чем уступят церкви.
Когда, неся на руках гроб, обогнули закопченный корпус старой сборочной мастерской и подошли к собору, Пасхалов сказал с паперти:
— Красный цвет с гроба, однако, снимите. Иначе не могу отпевать.
Он опасался, что красная ткань в церкви может поссорить его с влиятельными прихожанами и прежде всего с церковным начальством. Ведь и без того ослушался он патриарха, не огласив в соборе его послание о земле.
— У церкви никаких флагов нет. — Пасхалов попытался смягчить отказ.
В замешательстве остановились у паперти. Пасхалов повернул в церковь. И тогда Федора Кондратьевна вдруг выбежала вперед, схватила его за край ризы. Он испуганно отшатнулся, — за ризу еще никогда не хватали.
— Пойми ты это! Ему, Петру Егорычу, честь от товарищей. Как можешь говорить, что снимите! Мешает тебе, что от товарищей внимание?
В толпе угрожающе загудели. Пасхалову пришлось уступить. Внесли гроб в церковь. В церкви Федора Кондратьевна дала волю слезам и причитаниям. Через открытую дверь доносился запах ладана. Был слышен густой голос Пасхалова: «…во блаженном успении… раба твоего Петра…»
Сидя на крыльце Дома Совета напротив собора, молча покуривал Буров. Литейщик Чебаков и другие старички придвинулись к самой двери, а некоторые вошли в церковь. Пасхалов выводил: «…и сотвори ему вечную память…» Старички дружно подхватили.
Но не эти слова слышались Бурову, и не по-церковному пели старички. Вспомнился зимний день пять лет тому назад, до войны, когда взорвалась котельная. Через поселок несли гробы. В них лежали старые друзья. Пристав потянулся сорвать красные ленты с венков, взглянул в лицо провожавшим и молча попятился. На кладбище у могилы поп затянул «Вечную память», и тысяча людей подхватила. Подхватил и он, Буров. Пел и депутат Думы — большевик, приехавший из столицы. И пели так, что поп испуганно покачивал головой. Не церковная, а земная память, в которой слышались и проклятие и клятва отомстить тем, кто оцепил кладбище. И сейчас старички поют, как в тот самый день, с теми самыми несказанными словами, с той же клятвой отомстить за родную кровь.
Родиону до щемящей боли в сердце было жалко Корзунова, но к этой боли примешивалось и что-то другое. Пройдет боль и у него и даже у Федоры Кондратьевны. Но смерть Корзунова открыла то, что не забудется. Родион понял это еще в Жлобине, когда Корзунова клали в гроб. С лица Димы не сходило горестное изумление, словно хотел он сказать о своем тесте: «Вот жил он поживал, тихий на заводе, тихий дома, молился без особой веры, считал так — коли для отцов был бог, так и нам не следует от него отказываться. Выпивал не много — столько, сколько позволяла строгая жена. Никому не завидовал, ничем чужим не попользовался. А что еще в нем раньше было? Да вот ничего. И вдруг он, тишайший человек…»