— Ну, как же это, Родион Степаныч? — спросил Дима вслух. — Ведь не только теща, я его тоже отговаривал. Ведь ему-то сорок пять уже было. Где тут воевать, а пошел — не удержишь.
И ответить можно было одно: если Корзунов взял винтовку в руки в грозный час, значит, бесконечно дорого даже таким тихим и незаметным то, что произошло в Питере, в стране.
Это и было то другое, что примешивалось к боли, к жалости.
Пасхалов торопливо, скороговоркой окончил службу. Он вышел с кадилом в руках на паперть, но его не позвали провожать. На кладбище Корзунова и Михина ждала братская могила, первая в поселке могила без креста. Пасхалов помахал вслед гробу кадилом и ушел к себе. А потом Федора Кондратьевна приходила заказывать девятину.
Пасхалов покачал головой:
— Как умер-то твой… И для чего?
— Умер, как хотел, — резко оборвала Федора Кондратьевна.
А через месяц она пришла заказать сорокоуст. И низко поклонилась Пасхалову. Казалась она покорной, но настоятель уже побоялся говорить с ней, как в прошлый раз.
В ту зиму Федора Кондратьевна чистила майны. Платили ей дешевыми деньгами, изредка дорогим хлебом. Работа эта, почти невыносимая в дни, когда дул ветер, кормила сирот.
2. Волжский план
Морского министерства больше не было. Но Корре, прежний начальник морских заводов, еще оставался на службе. Он, как и раньше, был ровен, суховат и ничуть не изменился внешне.
Опустели многие кабинеты огромного старинного дома. Адмиралы попрятались у себя, многие уехали из Петрограда. В длинном зале из конца в конец в два ряда стояли койки — там жили матросы. Для того чтобы попасть в свой кабинет, Корре надо было пройти и через зал. Он шел, спокойный, неторопливый, и вовсе не видел направленных на него недобрых взглядов.
Старый, преданный ему вахтер предупреждал:
— Андрей Карлыч, вы бы опасались.
— Кого?
— Да братишек.
— А, соседушек?
— Не ровен час, Андрей Карлыч.
— Глупости. Я у новой власти на службе. Она меня и защищает.
Даже перед этим старым человеком, с которым когда-то Корре дважды совершил кругосветное путешествие, он не открывался до конца. Зачем тому все знать? Слишком прост для этого.
Корре принимал доклады, сам писал доклады, и со стороны казалось, что он помогает флоту в тревожные времена, когда многие боевые корабли попали в руки врага, а остальные было так трудно сохранить.
Березовский бывал у него теперь чаще, чем раньше. Корре не мог избавиться от неприязни к нему, но отдавал Березовскому должное — он с полуслова понимает то, во что его посвящают.
Вот он делает очередной доклад, но Корре почти не слушает его. Из зала доносится негромкое пение матросов. Песня о «Варяге». Ну что ж, эту песню и до революции пели. Но сейчас в ней слышится что-то тревожащее.
Корре, поглаживая седеющую бородку клинышком, холодно смотрит на молодого начальника Устьевского завода и невежливо перебивает:
— Скажите лучше, какие у вас отношения с большевистским комитетом? Сейчас это исключительно важно. Сумеют ли они вам помешать?
— Теперь надо действовать особенно осторожно. — Березовский сидел в кресле, чуть подавшись вперед, отчего нос с горбинкой казался длиннее.
Задорного выражения в его цыганских глазах нет, — он смотрит на Корре почтительно.
— Это не ответ на мой вопрос. Верят они вам?
— Они никому из нас не верят.
А матросы в зале всё поют: «Пощады никто не желает…» Корре усмехается уголками губ. Всю бы эту сволочь…
— Они не верят, — повторяет Березовский. — Поэтому надо спешить.
— С этим я согласен. Спешить, но умело. Мы остались на службе у большевиков только для того, чтобы ободрать столицу. Иначе наша служба глупость, даже преступление.
На следующий же день Березовский явился в заводский комитет. Он принес футляр с географическими картами.
Начальник завода прикрепил кнопками карты к стене, отошел на несколько шагов, посмотрел, еще раз надавил на кнопку и приступил к докладу.
Воробьев, председатель заводского комитета, почувствовал непонятное беспокойство. Доклад, видимо, будет важным. Березовский неспроста пришел сюда, пришел без зова. Что же он принес? Воробьев шепнул Диме Волчку:
— Беги за Буровым, за Дуниным.
Волчок снова оказал комитету услугу своими быстрыми ногами. Он, запыхавшись, вбежал к Бурову и крикнул с порога: