— Ай, Родиоша, учитель наш и руководитель. Не повезло тебе. Экая оказия.
Родион все еще не вставал. И не жалел его Потап. Без Родиона ему было заметно легче и перед самим собой, и перед другими.
— По разгонной, значит? «Едет чижик в лодочке в адмиральском чине. Не выпить ли водочки по этой причине?» А здорово побросали адмиралишек с лодочки-то, а? Ваше здоровье, кулики!
Порою вечернее сидение в исполкоме прерывалось странным образом. Возле бревенчатой башни пожарного депо начинала гудеть сирена. Гудела она надрывно, долго, зловеще. Туда сбегались. Начинали кричать, спорить, доходило и до драки. Появлялся Монастырев в тряпье. Он предлагал продать свою душу за бутылку самогонки, но предупреждал что душа гнилая — чуть-чуть держится.
Дунин пришел в исполком.
— А, пожаловал директор, — встретил его Брахин. — Что ж, мы власть.
— Пожаловал тебе не на радость. Сирену долго рядом держать будете?
Бревенчатая башня стояла напротив исполкома.
— А что?
— Что? Непонятно? Да ведь ею огородники пользуются. Может быть, тот же Лукин.
— Ну да! Просто озорство.
— Да, озорство, но скверное. Неспроста. Я думал, что власть сама поймет это.
Любиков, улыбаясь, отвечал, что есть, мол, в самой партии такие люди, которые готовы рабочему классу все грехи приписать. Народ пошумит сиреной — вот вам и политическое выступление.
— Ох, Любиков, с тобой серьезные разговоры нужны. Но это потом. Вот Родион встанет. А вообще вы тут что-нибудь делаете?
Брахин смиренно вздыхал:
— Лес лесу не ровен, Филипп. Тебе все заводы можно поручить, а мне и с половиной отдела не справиться. Что я могу? Могу селедки делить.
— А где это самое достаешь? — Дунин крутил носом, от Брахина несло спиртным.
— А уж это, Филя, извини, тайна мадридского двора.
Дунин видел, что не лежит у Любикова душа к новому делу. Он только тем и занят, что пишет длиннейшие статьи о предателях из Второго Интернационала. Статьи не печатают. Дунин сказал однажды Любикову:
— За тебя это другой товарищ делает — Ленин, А ты займись Устьевом.
Любиков произносит речи на ту же тему. Часто он поминает при этом Гомперса. Имя это он произносит со вкусом: «Матерый предатель в крахмальном воротничке Гомперс…», «Гомперс, продающий оптом и в розницу интересы американского рабочего класса».
Больше ничего он не знает о Гомперсе. Однажды в цехе в конце очередной речи он спросил сам себя:
— Так кто же оказался во главе профсоюзов заокеанской республики?
Мальчишеский голос ответил докладчику:
— Го-омперс.
— Где он, Гомперс? — спросил докладчик.
И тот же мальчишеский голос:
— В стане предателей.
Любиков ездил в Петроград хлопотать насчет того, чтобы поселку дали возможность издавать газету. Требовал он у завода динамо, дизель, нефть. Он решил ставить свою электростанцию для исполкома. Плотина его не устраивала: когда есть свет, когда нет его.
Дирекция отказала ему. Любиков развел руками.
— Вот как время быстро идет, уважаемые товарищи. Оглянуться не успели, а уж свои Рокфеллеры завелись. Машинами на Совет давите.
— Это как понимать, Любиков? — Дунин подступил к нему.
— Как шутку, как шутку, пых-пых, — Грибков поспешил на помощь Любикову.
— Прошутишь ты свою жизнь. Но это твое дело. А над нами так шутить не позволим.
Старик Чебаков, который многое понимал просто и верно, говорил на заводе:
— В разговорщики ушел от нас Потап Брахин, в табуреточную кавалерию. И эти двое туда же. Ой, и не люблю же я табуреточную кавалерию!..
Исполком заседал иногда дважды в день. Разбирали вопросов по пятнадцать и редко выносили твердое решение. Записывали в протокол: «Поручить такому-то» — и сразу забывали об этом. Иногда даже не подбирали имени, а оставляли для него свободное место. А потом секретарь Грибков вписывал имена, но случалось, что людей этих уже не было в поселке.
В один из дней вновь загудела зловещая сирена, и возле бревенчатой башни началась свалка. Дунин привел заводскую охрану. Арестовали двух прежних стражников и Монастырева. Сирену сняли. Спустя неделю из поселка уехали Любиков и Грибков — их мобилизовали в армию. Брахин еще оставался в исполкоме.
Но после сирены скоро замолк и заводской гудок. Подсчитали, что на гудок идет пудов двадцать угля в день. Теперь это было не по силам заводу. Старик Чебаков, служивший покуда в сторожах, выслушал приказание директора, с грустью покачал головой.
— Дорога́, говоришь, стала нынче эта гордость.