Спасибо же тебе, «овечка», за долгую-долгую беспорочную службу!
Пришли (или пригнали их) на Устьевский завод и паровозы с буквами «ЭХ». От этих букв на борту паровоза и пошла унылая острота ремонтников.
— Эх, и угораздило же тебя! — сокрушались они, принимая паровоз. — И как только ты добрался до нас?
Откуда же?
Откуда… Да отовсюду. Не много было в стране заводов, которые так могли помочь изувеченной машине, как Устьевский. Вот и шли они, по приказу центра, издалека.
Видный инженер из Наркомата путей сообщения, старый, но крепкий человек выхоленного вида, с квадратной седою аккуратной бородой и холодными, неуступчивыми глазами, глубокий знаток паровозов, властно говорил:
— А что, Филипп Иванович, если дадим мы вашему Устьевскому другое и окончательное назначение?
— Какое же? — Дунин насторожился.
— Средний и капитальный ремонт паровозов, а остальное решительно вон.
Но в Дунине восставало универсальное устьевское мастерство.
— Нет, этак мы золотые руки растеряем. Остальное вон? Да как же? Школа наша пропадет. Потому-то и паровозы чиним, что все умеем.
— Ну, так будут еще лучше паровозы чинить.
— Буду вам возражать где бы ни пришлось!
Рядом с крупным инженером из Наркомата путей сообщения Адамов, небольшой, опиравшийся на две палки, в изношенном донельзя пальто, казался заурядным человеком. Он в паровозах не разбирался. Адамов глядел на паровозы, и сердце у него сжималось. Ведь они, эти тяжелые изувеченные паровозы, сейчас как бы представляли технику всей страны. Да и не только технику, а все распадавшееся хозяйство. Какая рана нанесена стране! Это возникало перед ним не в цифрах, — с цифр, как бы низко ни спустились они, никогда не сходит отвлеченность, — а в жестокой наглядной предметности. Удастся ли залечить тяжелую рану? Не износится ли вконец обветшавшая техника? Что же будет дальше? Конец большим городам и страна после распада станет колониальной добычей? В такие минуты у него пропадала вера, которую он добыл с таким трудом. И если бы то, о чем он мучительно думал, Адамов смог бы выразить в словах, он сказал бы себе: «Что бы дальше ни было, но я должен остаться с ними, даже если это обреченные люди».
А видный инженер не обнаруживал уныния. Он все пошучивал: «Вон сколько гостей! Со всех концов республики» — и не обращал на Адамова ни малейшего внимания. Этот инженер был просто техник, как бывает просто хирург, или просто бухгалтер, или просто только летчик. Он видел перед собой лишь материал и работу, которую надо сделать, да и все. Для Адамова, который не мог выехать за пределы поселка, вместе с паровозами пришли в Устьево и страдания родной страны. Потому-то он и волновался так, маленький, до чего же неказистый рядом со статным старым инженером, немощно опиравшийся на две палки.
Десять лет спустя в служебном кабинете в Москве горько плакал юноша, очень напоминавший лицом видного старого инженера из Наркомата путей сообщения, того самого, который передавал устьевцам заказ на ремонт искалеченных паровозов:
— Я не знаю, в чем вина деда, его арестовали неделю тому назад. Но почему же меня исключают из института?
— А ваш отец? — спросил Дунин.
— Отец убит в пятнадцатом году на фронте. Меня воспитывал дед.
Дунин звонил в институт:
— Слушайте, если сын за отца не отвечает, то уж внук за деда подавно.
Для Дунина так и осталось неизвестным: был ли тот видный инженер просто инженер и потому ничего не видел, кроме паровозов, которые пришли для капитального ремонта, или уже тогда таил в себе что-то опасное и потому предлагал так переделать Устьевский завод, чтобы он лишился своего универсального мастерства?
Часто ремонтники, приступая к работе, поражались:
— Ребята, ну как он ходил? Золотников у него нет.
— Водомерного стекла нет. Как же машинист обходился? Это не машина, а пожалуйте на тот свет.
— Потрудился, сивка…
— Машинисты пошли отчаянные…
— Теперь все отчаянные. Без этого не проживешь.