После ухода ребят и родителей в президиуме помолчали. Каждый что-то думал про себя.
— Вот что, — сказал комиссар продовольствия, — дайте мне другую работу. Не могу я больше по продовольствию.
— Но, но! Разразился. Деликатный, — пробурчал Брахин.
— Не в тебя кусками бросали. Думаешь, легко это…
— Н-да, нелегко, конечно, но держись. Молодой — так учись у нас. — Брахина что-то томило.
Он чувствовал, что не так говорил с голодными женщинами, но не признавался в этом себе. Брахин и мысли не мог допустить, чтобы в чем-нибудь он оказался неправым.
Прошло несколько дней с тех пор, как на темной улице Дунину встретился тоскующий Чебаков. Очухавшись, Чебаков прибежал к нему и смущенно говорил:
— Нагородил я тебе тогда. Ты забудь…
Но Чебаков решительно отрицал, будто был пьян:
— До пьяна мне далеко было. Так… хвативши шел, а это, сам знаешь, не то.
— Ладно, я забуду, а ты иди-ка на недельку в санаторий, — предложил Дунин.
— Куда это?
— На поправку. Сохранять вас, старых, будем, а то… тавот со слезинкой. Ты что сегодня ел?
— Как все — жареной водички.
— Бери записку.
План созрел на партийном комитете. Долго обсуждали вопрос о том, как поддержать и сохранить ослабевших. Пошли на совет к доктору Сухину и не сразу могли точно определить свой вопрос.
— Орест Сергеич, ну сколько надо дать человеку, чтобы он хоть мало-мало опять в силу вошел? — спрашивал Дунин.
— Чтобы крепче был, — добавлял Воробьев, — хоть на время.
— А потом, как ослабнет, опять его укрепить.
Сухин не переспрашивал, чтобы не подчеркнуть неуклюжую форму вопроса. Он угадывал мысли пришедших.
— Главное — это жиры.
— Жиры, — безнадежно откликался комиссар продовольствия. — Ну где их достать?
— Прошу минуточку обождать, — сказал Орест Сергеевич. — И обождать, извините, в темноте.
Доктор взял со стола лампу и задумчиво улыбнулся ей. Лампа была старая, с синим жестяным абажуром, который поднимается и опускается на железном столбике. Абажур был весь исчерчен перочинным ножичком — алгебраические формулы, треугольники, смешная рожица и латинское слово. С этой лампой на столе готовил уроки сын Ореста Сергеевича. Сын теперь там же, где рабочие помоложе, — на фронте.
В раскрытую дверь они видели, как Сухин, кутаясь в черное, столько лет знакомое поселку пальто, перебирает на полке бумаги. Президиум партийного комитета, президиум городского Совета ожидали в молчании. Изменился Орест Сергеевич, очень изменился с тех пор, как советовал, бывало, рабочему: «От сорока болезней, друг, прими сороковочку», — с тех пор, как спрашивал Башкирцева, сказано ли у Маркса о том, что в обществе будущего прекратятся эпидемии и не останется неизлечимых болезней. Он сгорбился и стал тише, и вовсе не слышно прежних шуток, порою таких колючих, что больной, незнакомый с доктором Сухиным, мог подумать — недобрый это человек.
— Вот, — сказал Сухин, возвращаясь, — видите, табличка. Тут указано, сколько содержится жиров в разных продуктах. Сметана — 17 процентов. Масло сливочное — 85 процентов…
— Ого! А картофель?
— 1,4 процента.
— Та-ак… Хлеб? — спрашивает комиссар продовольствия.
— В среднем 1,7 процента.
— Н-да…
— Я тут одной работкой занялся, — как бы неохотно начал Сухин. — Может быть, следует повысить питательность хлеба. Я слыхал, вы ожидаете рыбу?
— Да, везут, но немного.
— Рыбу, соответственно обработав, использовав и потроха, и кости, надо замешивать в хлеб. Питательность сильно повышается, только хлеб невкусный, вроде колобка.
— Колобок, когда свежий, ничего.
— Так как же, Орест Сергеич, человека укрепить? — спросил Дунин. — Надо старикам нашим помочь. Замечательный народ. Верные наши люди. А мастера какие! Все умеют.
— Жиры, — повторил Сухин. — Жиры — это топливо человеческого организма.
Да, они это знают. С Волги, с Украины, с Приуралья тайком везут эту драгоценность в Груздевку, откуда она расходится по Питеру, где за жиры платят сумасшедшие деньги.