В стене открылось черное узкое окошко. Кладовщик инструментальной потянул лампочку на блоке. Он привязал ее веревкой к задвижке, как делал много лет, достал с полки старую книжку, сдунул с нее пыль, перевернул чистую страницу, — последний раз он записывал в книжку почти год тому назад.
Тонкий, косой, осенний дождь висел за открытыми воротами цеха. Что-то грузное медленно катилось по двору. По путям передвигался бронированный поезд. Он шел тихо, подталкиваемый сзади другим паровозом, и все в нем дрожало.
— «Стенька Разин», — прочел Чебаков недавно выведенную на борту вагона надпись. — Здорово тебя, брат Стенька, угостили.
Поезд был тяжело поврежден. Он едва стоял на колесах. Пули исцарапали стальную обшивку. Казалось, они буравили ее изо всех сил, с огромной злостью, но отскакивали, не совладав. Зато снаряд начисто срезал крышу и пробил дыру пониже. Броня возле широкой дыры шла во все стороны буграми, а возле пробоины она свернулась, как бумажный лист, когда он начинает гореть. Пробит был паровоз возле дымогарной трубы.
Дунин посматривал на поезд, держа в руках какую-то бумагу.
— Филипп Иваныч, а сколько на эту штуку дней дадено?
— Нету у нас дней, товарищи, только часы остались, и тех мало.
— Как же так?
— Какие тут дни, когда он Лугу прошел? Если бы задержали, были бы дни.
— Не днями, а закурками считать надо, — подхватил Чебаков.
— Забыть надо о закурках.
— У кого закурка дело погоняет. — Чебаков внимательно смотрел на поезд. — Тут всех надо — слесарей, токарей, кузнецов, газовщиков, глухарей тоже.
— А вот тебя, мартенщика, не надо.
— Я за глухаря могу, за кузнеца.
— Будет тебе дело.
— Какое?
— Погоди, узнаешь.
Меж тем начинали наспех составлять расчет неожиданной работы. Мигалкин, славный мастер, до тонкости понимавший всякую работу, поднялся на площадку бронированного вагона. И тогда произошло то, о чем сразу забыли в те дни, но потом вспоминали часто. Мигалкин с покривившимся лицом выскочил из вагона. Фонарик выпал у него из рук. Он односложно мычал; оправившись, он сказал только:
— Чего я там… видел, ребята…
— А что?
Он только рукой махнул.
Поднялись в вагон. Возле пробоины у стены увидели оторванную обуглившуюся человеческую ногу в сапоге. Она крепко пристала к стальной обшивке. Взяли топор, острую лопату, ногу отделили от стенки, вынесли во двор и закопали. И, как по уговору, делали это все молча.
Телефон, соединявший цех с Адамовым, уже был исправлен, и Анатолий Борисович говорил мастерам:
— Малые горны подвезите из шестой. Они там были. Газ есть? Был. Ищите в кладовых баллоны. Осторожней с этим. Сжатого воздуха нет. Делайте вручную. Котел пробит? Какие сейчас наряды? Берите так, что надо.
— Слушаю, без нарядов, Анатолий Борисович.
— Я потом приду… то есть привезут меня… Потом посмотрю… Начинайте.
Дунин поднялся на узенькую площадочку перед котлом паровоза. Угол площадки был срезан снарядом. В цехе затихли.
— Товарищи!
Начал он негромко. Казалось, что и продолжать может только вполголоса, — лицо посерело от усталости, красные глаза не могли держаться на одной точке. Но вот он рывком расстегнул воротник косоворотки — привычное движение ораторов в то время и на фронте, и в тылу, — набрал побольше воздуху. И воспаленные глаза могли уже смотреть туда, куда хотели, и голос стал громким.
— Товарищи! — почти кричал Дунин. — Вы тут говорили, сколько будет дней ему на починку. Тяжело со временем. На собирание даем минуты.
Его тотчас перебили:
— Скажи, где он сейчас?
— Дошел до Преображенской…
Кто-то охнул. Стало очень тихо.
— Это еще сколько до Питера?
— Верст сто.
— Десять! — вдруг выкрикнул кто-то из стариков.
Оглянулись — это был Бондарев.
— Запутал, — вмешался Чебаков. — То Преображенка, кладбище, там после девятого января хоронили наших. А то Преображенское.
— Под Лугой.
— Теперь понятно. Чего ж… Будет и ему своя Преображенка.
Бондарев был сконфужен своей ошибкой.
— Слышу — Преображенка, а какая — не разобрал. Слышу и удивляюсь: коли та, то не такая речь нужна. Коли та Преображенка, то уж тут бери винтовку.
Дунин попытался улыбнуться, но не удалось.
— Давай дальше.
— Читаю телеграмму Ленина.
Притихнув, все придвинулись ближе к изувеченному паровозу. Кладовщик высунул голову в черное окошко.
— «Товарищи! Решается судьба Питера. Враг старается взять нас врасплох…»