Машина была увешана плакатами. Усатый, лысый, низколобый Юденич в кителе, который топорщился над непомерным брюхом, разъезжал по городу на старой машине; и Чебаков закричал вслед карикатуре:
— Вот так-то! А то на белом коне вздумал!
Грузовик Чебакова, обходя рытвины осевшей мостовой, обогнал женщин и мужчин, которые тащили ручные тележки. На тележках лежали кровати, табуреты, кадушки, в которых солят огурцы, половики, рогач. Рядом шли дети. Дети поменьше также поместились на тележках.
— Порожний едешь, так подвези, — окликнул Чебакова.
— Ты кто?
— Из районного Совета, — отвечает мужчина, одетый в шинель. — Я сопровождающий. А это переселенцы.
— Какие?
— На буржуйские квартиры везу. Сажаешь?
— Откуда они?
— Со Счастливой улицы.
— Где такая?
— За Путиловским.
— Чего же от Счастливой уходите, бабочки?
— Да уж Счастливая, — заговорили женщины наперебой. — Удавиться было на этой на Счастливой. Три всего дома-то на Счастливой. Дома-то вроде ямы. А назвали нас — Счастливая улица. При царе назвали.
Сопровождающий объяснял Чебакову:
— Сейчас рвут Счастливую на части. Заряд подложили. Это чтоб у Юденича прикрытия не было, если пройдет. Вот везу их в буржуйские квартиры. На Конногвардейский бульвар.
— Ну? Да это рядом с бывшими царями, — поразился Чебаков.
— Так сажаешь их?
— Как же быть?
Тут только Чебаков сообразил, что задержался с разговорами.
— Дело, понимаешь, у меня военное. Торопиться надо.
— Да по пути завезешь.
— Ну ладно. Клади вещи.
Машина пошла к центру города.
На бульваре остановились возле дома бордового цвета. У парадного крыльца лежали каменные львы.
— Интересно бы мне посмотреть, как ты их у буржуев поместишь, — с сожалением сказал Чебаков, — да ехать надо. Тащи узлы. В обиду их не давай. Буржуй, хоть и нет ему нынче закона, все одно цепкий. Вот мы у одной в Устьеве роялю для клуба взяли. Ничего была барыня, деликатная, а как роялю взяли, шла до самого клуба и выражалась нам в спину, что твой ломовик.
На площади возле Зимнего дворца неровной линией выстраивался полк. Ветер донес звуки марша.
— Раньше тут царская гвардия топала, — говорил Чебаков шоферу. — Во морды! Жира в кашу не жалели, только стреляй в своих.
— Теперь, слышно, гвардия у Юденича.
— Офицерье у него одно из гвардии. Ты не смотри, что наши в обмотках. Пускай и шинели третьего срока. Все одно разобьют.
И добавил Чебаков в который раз:
— Родная земля, брат, зло дерется.
Торцовая дорога посреди площади осела, медленно продвигался по ней грузовик. У правого крыла дворца стояли с винтовками люди в крестьянской одежде. Были среди них и парни, и пожилые люди. Из военной формы им выдали только фуражки. Чебаков на ходу крикнул:
— Го-го! Здорово, олонецкие!
— Верно, олонецкие. Ты откуда знаешь? — послышались голоса вразнобой.
— Рыбой от вас несет! Воевать, что ли, пришли?
— Белого финна били, Юденича — будем. Иди с нами, дед.
— А кто заводских кормить будет?
Они что-то кричали ему вслед. Чебаков уже несколько раз успел забыть о поручении, которое ему дал Дунин, — так поразил его преобразившийся город. Вспомнив о задании, Чебаков заботливо и опасливо ощупал документы, полученные от директора.
6. Опустевший город и его люди
Так встречал Чебакова город, которого он не видел уже больше года. Город был пуст втрое против прежнего, пуст и тих. Но это была тишина грозной настороженности. Город собирал все свои силы.
Сколько раз он находил в своих людях силу, чтобы отстоять себя, революцию, новую власть, страну, будущее! В этом городе родилась защита революции — Красная гвардия, Красная Армия. Город был и авангардом, и резервом страны. И куда он только не устремлял свои отряды. Они освобождали дорогу к южным морям и дорогу на ставку. Они бились на подступах к столице с германской армией, когда случайный спутник революции, человек левой фразы и притом опаснейший оппортунист, сорвал мир. Они шли на далекий Алтай строить первые коммуны земледельцев. Они защищали Урал, Север и дороги на Москву. Они добывали хлеб.
Ленин знал чудесную силу города. Он обращался к ней всякий раз, когда перед страной открывалась небывалая по трудности задача. Он знал, что отказа не будет.