Потом он начал обдумывать все это и как-то сказал учителю:
– У меня во владении богатые, плодородные земли, настоящий голод бывает здесь не чаще, чем через десять или пятнадцать лет, и мне удалось собрать немного серебра. Теперь я понимаю, что напрасно был так доволен своими людьми, и если сын мой выучится всем этим новым способам войны, то и войско его тоже должно быть этому обучено. Я куплю эти машины, которые применяют теперь на войне в чужих странах, а ты обучишь моих людей и сформируешь армию, которая годилась бы для моего сына, когда он примет ее.
Молодой человек улыбнулся быстрой и ослепительной улыбкой и, охотно на это соглашаясь, сказал:
– Я пробовал учить ваших людей, но это не знающий порядка сброд, который любит только есть и пить, – такова неучтивая правда. Если вы купите новые машины и назначите часы для маршировки и учения, я посмотрю, можно ли с ними что-нибудь сделать.
Ван Тигр втайне был недоволен такой неучтивой правдой, потому что много дней своей жизни потратил на обучение солдат, и сказал холодно:
– Ты должен сначала обучить моего сына.
– Я буду учить его до пятнадцати лет, – ответил молодой учитель, – а потом, если мне позволено будет советовать такой высокой особе, его следовало бы послать в военную школу на Юге.
– Как, разве войне можно обучиться в школах? – спросил Ван Тигр в изумлении.
– Есть такая школа, – ответил молодой учитель, – и те, кто выходят из нее, становятся военачальниками в государственной армии.
Но Ван Тигр выпрямился и надменно сказал:
– Моему сыну нет нужды искать места в государственной армии, у него свое войско. – И помолчав немного, прибавил: – Кроме того, сомневаюсь, чтобы на Юге было что-нибудь хорошее. В молодости я сам служил под началом южного генерала, и это был человек ленивый и распутный, а солдаты его – просто какие-то обезьянки.
Учитель, видя, что Ван Тигр недоволен, откланялся, улыбаясь, а Ван Тигр остался сидеть и думать о сыне, и ему казалось, что он без сомнения сделал для сына все, что только можно было сделать. И стараясь припомнить свою молодость, он с тоской рылся в памяти и вспомнил наконец, что когда-то ему хотелось иметь свою лошадь. На следующий же день он купил маленькую черную лошадку для сына, добрую, выносливую лошадку из монгольских степей, и купил он ее у знакомого ему барышника.
Но когда он подарил ее мальчику, подозвав его посмотреть, что тут для него есть, и черная лошадка остановилась посреди двора, с новым седлом из красного сафьяна на спине, в красной сбруе, выложенной медью, и конюх, который держал лошадь и должен был с этого дня ходить только за ней одной, стоял рядом с новым хлыстом из плетеного красного сафьяна, – Ван Тигр подумал про себя с гордостью, что о такой лошади он сам мог только мечтать в детстве и не поверил бы, что такие есть, – и он жадно смотрел на сына, ловя радость, которая должна была засиять в его глазах и улыбке. Но мальчик оставался все таким же серьезным. Он посмотрел на лошадь и сказал спокойно как всегда:
– Спасибо, отец.
И Ван Тигр ждал, но глаза мальчика не просияли, он не прыгнул вперед, не ухватился за повод, не попробовал вскочить на седло, а стоял, как будто дожидаясь, чтобы ему позволили уйти.
Ван Тигр отвернулся в яростном разочаровании, ушел в свою комнату, затворился и там сел, охватив голову руками и думая о сыне с гневом и горечью неразделенной любви. Он долго тосковал, но потом взял себя в руки и упрямо сказал:
– Что же еще ему нужно? У него есть все, о чем я мечтал в его возрасте, и даже больше того. Да, чего бы я не отдал за такого учителя, какой у него есть, за прекрасное, чужеземное ружье, такое, как у него, за лоснящуюся черную лошадь, и за красное седло, и уздечку, и за красный хлыст с серебряной ручкой!
Так он успокаивал себя и приказал учителю учить мальчика, не жалея и не обращать внимания, если он почувствует слабость, потому что она бывает у всех мальчиков в его возрасте, и считаться с ней нечего.
Но по ночам, когда Ван Тигр просыпался и ему не спалось, он прислушивался к спокойному дыханию сына, и мучительная нежность росла в его груди, и он думал про себя снова и снова:
«Я должен сделать для него еще больше, нужно придумать, что еще можно сделать для него!»
Так проходило время Вана Тигра в заботах о сыне, и он так бы и состарился незаметно для самого себя, до того он был поглощен этой великой любовью к сыну, если бы не произошло одно событие, которое встряхнуло его и заставило вспомнить о войне и о предназначенном ему судьбой жребии.
Это случилось в один весенний день, когда сыну его было уже около десяти лет, – а время для Вана Тигра измерялось теперь возрастом его сына, – и он сидел вместе с мальчиком под распускающимся гранатовым деревом. Мальчик был в восторге от маленьких, похожих на огоньки, листьев дерева и неожиданно воскликнул: