Но Ван Тигр не обратил на него внимания. Он разбудил своего верного человека, растолкав его, велел ему встать и, поевши, отправиться в харчевню, чтобы не пропустить солдат, которые придут сегодня утром. Тот поднялся на ноги и, пошатываясь спросонья, тер лицо обеими руками, уродливо зевая. Он наскоро оделся и, зачерпнув чашкой из кипящего котла, поел горячей каши из сорго, которую варил прислужник. Потом он начал спускаться вниз по склону горы, и если смотреть на него сзади, а не в лицо, он казался очень видным человеком, и Ван Тигр следил за ним, гордясь его преданностью.
В этот день, дожидаясь пока все его люди соберутся к нему в это уединенное место, Ван Тигр обдумывал, что станет делать и кого выберет в свои помощники и советники. Он распределил работу между людьми: одних назначал лазутчиками, другим поручал – раздобывать пищу, третьим – собирать топливо, четвертым – стряпать, чинить одежду и чистить оружие; каждый человек должен был нести свою долю труда в общей жизни.
И он думал, что нужно править ими твердой рукой, награждать только тогда, когда они заслужат награду, и объявить им, что все они в полной его власти. Жизнь и смерть их должны быть в его руках.
Помимо того, он решил, что каждый день будет в известные часы учить своих людей хитростям военного дела, чтобы они были готовы к тому времени, когда придется воевать. Он не мог тратить патронов на обучение, потому что лишних у него было немного.
В тревоге он поджидал их на тихой горной вершине, и день еще не кончился, когда пришло пятьдесят с лишком человек, которые сумели найти к нему дорогу, а к концу следующего дня – еще пятьдесят. Несколько человек так и не пришли и, должно быть, перебежали к какому-нибудь другому военачальнику. Ван Тигр подождал еще два дня, однако они не явились, и он горевал, но не о людях, а о том, что с каждым из них пропало хорошее ружье и полный пояс патронов.
Старые священники, увидев эту орду, собравшуюся в их мирном храме, совсем растерялись и не знали, что им делать. Но Ван Тигр успокаивал их, повторяя снова и снова:
– Вам заплатят за все, и бояться вам нечего.
Но старый настоятель отвечал слабым голосом, потому что он был так дряхл, что тело у него присохло к костям и съежилось от старости:
– Мы не боимся, что нам не заплатят, но есть многое, чего нельзя возместить деньгами. Здесь было прежде так тихо, и самый храм назывался Храмом Священного Мира. Много лет мы прожили здесь вдали от людей. А теперь пришли твои здоровые, голодные солдаты, и с их приходом мы лишились мира. Они толпятся в зале, где стоят боги, повсюду плюют, мочатся, где попало, даже возле самого Будды, и во всем, что бы они ни делали, они дики и грубы.
Тогда Ван Тигр сказал:
– Легче вам уйти самим и унести своих богов, чем мне переделать своих людей, потому что они – солдаты. Перенесете ваших богов во внутренний зал, а я прикажу моим людям не ходить туда. И тогда мир возвратится к вам.
Старый настоятель так и сделал, видя, что другого выхода нет, и они передвинули всех богов вместе с подставками, кроме золотого Будды, который был слишком велик, и священники боялись уронить и разбить его и тем навлечь на себя несчастье. Будда остался в зале, где были солдаты, и священники завесили ему лицо – покрывалом, чтобы он не увидел совершавшихся перед ним грехов и не разгневался.
Потом из всех солдат Ван Тигр выбрал себе троих в помощники. Сначала он взял человека с заячьей губой, а потом еще двоих, – одного, прозванного Ястребом за то, что у него был очень странный крючковатый нос на худом лице и тонкогубый рот с опущенными углами, и другого, прозванного Мясником. Мясник был высокий и толстый мужчина с красным широким и плоским лицом и такими расплывчатыми чертами, словно лицо это приплюснули рукой. Это был здоровый, крепкий парень и действительно работал раньше мясником, но в драке ему случилось убить соседа, и он часто говорил, жалея об этом: «Если бы дело было за едой и я держал палочки в руках – я бы его не убил. А сосед поссорился со мной, когда я держал в руке нож, и он словно сам собой вылетел у меня из рук». Раненый истек кровью и умер, и Мяснику пришлось бежать, спасаясь от суда. В одном он был необычно искусен: при всей его толщине и неповоротливости, руки у него были такие ловкие и проворные, что двумя палочками он мог поймать на лету муху, и он ловил их, схватывая одну за другой, а товарищи часто просили его показать им свое искусство и, глядя на него, покатывались со смеху. Так же ловко он мог заколоть человека и искусно и проворно выпустить из него кровь.