Когда обед кончился и после еды все напились чаю, Ван Средний повел верного человека к воротам старшего брата и там попросил его подождать, пока он вызовет брата, и тогда они пойдут разговаривать в чайный дом. И он велел ему стать в сторонке, чтобы госпожа его не увидела, а не то им придется войти в дом и разговаривать с ней. Предупредив его об этом, Ван Средний скрылся в воротах и, пройдя через один-два двора, вошел в комнату брата, где застал его крепко спящим на ложе возле жаровни с пылающими угольями, – он храпел, заснув после обеда.
Почувствовав, что брат слегка дотронулся до его плеча, он проснулся, громко всхрапнул и довольно скоро понял, чего от него хотят; потом, поднявшись на ноги, натянул лежавший возле меховой халат и вышел потихоньку за братом, стараясь, чтобы его не заметили. Никто их не видел, кроме хорошенькой наложницы, которая просунула голову в дверь посмотреть, кто идет, и когда Ван Старший поднял руку в знак молчания, она не стала его задерживать – это была добрая, кроткого нрава женщина, и хотя она была робка и боялась его жены, однако, если бы ее спросили, она солгала бы по своей доброте, сказав, что не видела его.
Братья пошли вместе в чайный дом, и там человек с заячьей губой снова повторил свой рассказ, и Ван Старший сетовал про себя, что у него нет сына, которого можно было бы отдать младшему брату, и завидовал, что сыну среднего брата так повезло. Но он сдержался на этот раз, благодушно беседовал с Заячьей Губой, соглашаясь со всем, что говорил брат о деньгах, которые нужно было послать, однако с трудом дождался времени, когда можно было уйти домой.
Сердце его, казалось, готово было разорваться от зависти, и он пошел разыскивать старшего сына. Юноша лежал в своей комнате на кровати с пологом и, весь раскрасневшись, читал пустую, развратную книгу под названием «Три красавицы»; завидев входящего отца, вздрогнул и спрятал книгу под халат. Но отец даже не заметил книги, – мысли его были заняты тем, о чем он пришел говорить, и он торопливо начал:
– Скажи, сын мой, ты все еще хочешь поехать к дяде и с его помощью добиться высокого положения?
Но для сына его прошло уже время, когда он этого хотел, и теперь он слегка зевнул, и приоткрывшийся рот его был розовый и красивый, будто у девушки, и, взглянув на отца, он улыбнулся лениво и сказал:
– Неужели я был когда-нибудь так глуп, что хотел идти в солдаты?
– Но ты не будешь простым солдатом, – настаивал встревоженный отец. – Ты с самого начала будешь гораздо выше, будешь первым после дяди. – Потом он понизил голос, уговаривая сына: – Твой дядя уже генерал, и своего места он добился как нельзя более ловко, и самое худшее уже позади.
Но юноша упрямо качал головой, и Ван Старший, сердясь и не зная, что ему делать, смотрел на лежащего перед ним сына. Словно какая-то пелена опала у него с глаз в эту минуту, и он ясно увидел, что его сын праздный, избалованный и изнеженный юноша, ни к чему не стремящийся, кроме удовольствия, и боящийся только того, как бы не показаться одетым хуже и не модно, как другие молодые люди, его знакомые. Да, Ван Старший видел, что сын его лежит на шелковых одеялах, одетый в шелка, даже и белье на нем было шелковое, обутый в атласные башмаки; кожа у него надушена и умащена, словно у какой-нибудь красавицы, и волосы надушены и напомажены заграничной помадой. Он всячески заботился о красоте своего тела, и чуть ли не молился на него – такое оно у него было красивое и нежное, и наградой ему были похвалы тех, с кем он проводил вечера в игорных домах и театрах. Да, это был молодой господин из богатого дома, что каждому было видно, и никому не пришло бы в голову, что дед его был какой-то Ван Лун, крестьянин, пахавший землю. На минуту Ван Старший ясно увидел, что такое его старший сын, хотя в другое время вечно путался и терялся от множества пустяков, и, испугавшись за сына, закричал пронзительным голосом, совсем непохожим на его обычный внушительный голос:
– Я боюсь за тебя, сын мой! Боюсь, что ты плохо кончишь! – Он закричал так резко, как никогда еще не кричал на сына: – Говорю тебе, ты должен проложить себе дорогу в жизни, а не стариться здесь без дела, в праздных удовольствиях!
И в страхе, которого не понимал сам, он пожалел, что не воспользовался той минутой, когда в юноше проснулось честолюбие. Теперь было слишком поздно, эта минута прошла.
Услышав, как странно звучит отцовский голос, молодой человек встрепенулся, сел на кровати и отозвался полуиспуганно, полуобиженно: