— Вы меня звали? — спросила она, своим тоном давая понять, что не намерена задерживаться здесь надолго.
— Очевидно, так. — Делвер был сама неторопливость.
— Можно узнать зачем? Я работаю!
— А вы думаете, я бездельничаю? Все мы работаем. товарищ Сарма. Вы сказали заведующей, что вас вызвал я? — продолжал Делвер все так же спокойно.
— Ну и что?
— Вам придется съездить к профессору Вецапиню. Адрес вам, надеюсь, известен?
— Ну, знаете! — вспыхнула Айна.
— Знаю.
— И вы полагаете, что я подчинюсь вашему капризу?
— Товарищ Сарма! — Делвер посмотрел на нее серьезно и строго. — Это у вас капризы, а не у меня. Впрочем, об этом в другой раз. Вы отлично понимаете, что профессора нам нельзя оставлять одного, а я сейчас не могу поехать. Кто еще бывал у профессора Вецапиня? Вы. Значит, можем же мы соблюсти приличия? Кроме того… ну ладно, я напишу профессору записку…
Он набросал на листке своим корявым почерком несколько строк.
— Вот, пожалуйста, — Делвер протянул ей конверт и сторублевку. — Надеюсь, нам удастся достать мало-мальски подходящие цветы.
Айна Сарма строптиво кивнула и вышла. На мгновение Делверу показалось, что необходимо окликнуть, вернуть девушку, сказать ей нечто совсем другое… Да, конечно, необходимо — только он-то, к сожалению, не способен на это!
Летнее солнце било в окна кабинета. Он подошел опустил штору и увидел, как Айна идет по двору быстрой, легкой походкой. И Ансу Делверу показалось, будто от него уходит не она, а нечто неизмеримо большее. Уходит частица его самого, лучшая частица, которую не вернешь уже никакими силами, так нельзя вернуть минувшие дни.
— Доктор, — произнесла за его спиной сестра Прэделит, — только что привезли пострадавшего при катастрофе. Ранение головы.
— Готовьте больного, — не оборачиваясь, ответил Делвер. — Я иду.
13
Виктор уже больше часа сидел за письменном столом. Работа сегодня не клеилась. Начатая и неоконченная страница будоражила и злила. Слова цеплялись одно за другое, фразы ни получались, мысль прыгала и металась из стороны в сторону. Видно, и для Виктора настал черный день.
Он питался сосредоточиться и преодолеть минуту бессилия, а в уши врывался уличный шум. Тиканье часов, которого он обычно даже не замечал, своим однообразным, надоедливым ритмом придавало мыслям особую медлительность и монотонность. Работоспособности не было в помине.
«Пустяки, — Виктор сжал кулак. — Распустился, и больше ничего!»
Он выдвинул ящик стола и стал искать предыдущие страницы, чтобы перечитать их и таким образом глубже вникнуть в развертывание событий. Подобный разбег всегда помогал изготовиться для броска вперед.
Исписанных листков в ящике не оказалось. Виктор сморщился. Правильно, эту главу взяла Вита! Он не хотел, а Вита опять заглядывала в глаза, и у Виктора не хватало духу отказать.
«Я перепишу, — сказала она. — Перепишу очень, очень скоро». И Виктор кивнул, только чтобы не разговаривать.
Больше всего на свете он ненавидел лицемерие и трусость: если у тебя что-то на уме, наберись смелости и режь правду в лицо! А у самого разве хватит смелости?
Виктор с силой оттолкнул стул и заходил по комнате. Почему он не сказал ей, что перепечатывать не нужно, почему не сказал прямо, что все кончено и, даже больше того, что ничего и не было?!
Если это не трусость, то что же? Жалость?
Он стиснул зубы. Это тянулось уже полтора года. Вита звала, и он шел, хотя и против желания.
Порой в нем просыпалось самолюбие, упрямство; но стоило Вите проронить несколько слезинок, и Виктор Вецапинь становился мягким, как воск.
«Нельзя так лгать, нельзя так жить, это не любовь!» Он остановился и оперев кулаками о стол. Кого не обезоруживает порой робкое прикосновение девичьей руки, высказанная вполголоса просьба? Поддается и он. А хватит ли этой бессильной, безвольной уступчивости надолго, навсегда? Жизнь волнуется и рокочет, бескрайная и бездонная, как море, а Вита лишь щепка в волнах. Он жаждет деятельности, жаждет борьбы и взлета, а она прижимается к нему и шепчет почти со злобой: «Я тебя не пущу!»
«По какому праву?» — уже который раз спрашивал себя Виктор, и ответ был всегда один: нет такого права ни у Виты, ни у какой-нибудь другой!
Ожесточение Виктора все росло. Добравшись в мыслях до Виты, он, недолго думая, взвалил на нее всю вину за все свои неудачи.
«Разве так можно работать?» — глубоко вздохнул он, и ответ пришел сам собой: нет, нельзя! Люди учатся, делают дело, борются за лучшее будущее, а ей достаточно проведенного вдвоем вечера. Это же мещанство, пережиток тех времен, когда женщина была рабыней…