Последовал ряд научных терминов и авторитетам заявлений. Не было никаких оснований сомневаться а познаниях профессора, но двое всегда сильнее одного; Вецапиню пришлось подчиниться и позволить себя исследовать.
Потом Абелтынь долго сидел за столом и глядел в окно. За это время Вецапинь оделся и немножко утихомирился.
— Если что-нибудь надо писать, пиши, что все в порядке.
Он встал и заглянул в больничный листок, лежавший перед специалистом по сердечным болезням.
— Поговорим серьезно, профессор, — начал Абелтынь. — Вам следовало бы еще побыть дома, потом съездить в санаторий и не думать о работе по крайней мере несколько месяцев.
— Может быть, вы хотите подогнать меня под новый закон о пенсиях? — вспылил Вецапинь. — Сами езжайте в санаторий, о у меня нет времени!
— Сердце не спрашивает, есть у вас время или нет, — сказал Абелтынь, глядя в глаза профессору. — Пожалуй, вы действительно сможете понемножку работать. Я подчеркиваю слово «понемножку».
— А я слово «работать»! — повысил голос Вецапинь.
— Ударение можно ставить по-разному, — попытался примирить обе стороны Делвер.
— Можно, — согласился Абелтынь. — Можно ставить ударения, можно работать, только осторожно.
Он встал, собрал свои бумаги и сложил в портфель.
— Осторожно…» — не унимался Вецапинь. — В том-то и беда, что мы часто бываем чересчур осторожны! На что мне ваша осторожность? Если нельзя работать, лучше помереть, Куда вы меня денете, когда я уйду на пенсию? Под стекло, да? Спасибо! Я пока еще не музейный экспонат, а живой человек!
Из том разговор и закончился. Делвер и Абелтынь поспешили проститься, а профессор, видимо все-таки удовлетворенный нелегкой победой, тотчас засуетился. Навел порядок у себя в столе, обошел квартиру, проверяя хозяйским взглядом, все ли за месяц его болезни осталось в прежнем порядке.
В этот вечер Вецапинь не вышел из дому, а назавтра устроил точно такую же проверку в больнице. У директора он задержался хорошо если на десять минут, зато в операционной была осмотрена и обсуждена каждая мелочь.
И в часы этой проверки все работающие там и заботящиеся о здоровье людей увидели две перемены. Первая произошла с самим профессором. Мартин Вецапинь очень-очень постарел. Правда, фигура его осталась по-прежнему стройной, но у рта залегло множество мелких морщинок, а в лице появилась нездоровая желтизна, а волосы совсем побелели.
Как всегда, профессор ни минуты не сидел сложа руки, во все его движения и даже манера говорить стали какими-то чужими, непривычными. Видимо, чувствовал он себя все-таки неважно.
Другая перемена за короткий отрезок времени произошла с Ансом Делвером. Пока Вецапинь белел, Делвер заменял его и решал все вопросы, касающиеся операционной. Он вел небольшой, но спаянный коллектив, как капитан ведет свой корабль сквозь бури в непогоду, распоряжался людьми, ни у кого не спрашивая совета, никогда не прячась от ответственности. О таланте Делвера как хирурга и раньше ходили легенды, а за последнее время он доказал, что рука у него никогда не дрожит, что она непогрешима, как самый точнейший инструмент. К удивлению медсестер и санитаров, Делвера можно было застать в больнице и утром, и вечером, и даже ночью. Не приходилось искать его, звонить по телефону. Он появлялся сам, когда в нем была наибольшая нужда. «Хороший врач должен инстинктом чувствовать, есть ли пожива для его скальпеля!» — острил он.
И вот теперь, когда профессор Вецапинь вернулся на свое место, Делвер вдруг стал уклоняться от дальнейшей ответственности.
— Проконсультируйтесь у профессора, — заявил он младшим хирургам.
— Спросите у начальника, — говорил он сестре Прэделит.
Уже к полудню Делвер казался вконец утомленным; вскоре профессор велел ему отправляться домой и как следует выспаться.
Делвер не возражал. Сняв белый халат, он умылся и долго причесывался перед зеркалом.
«Летом, если хочешь прилично выглядеть на улице, нужно особенно внимательно следить за собой: никакие пальто, шарфы и шляпы уже не прикроют твою истинную сущность», — поучал он, бывало, своих приятелей. Сам Делвер, видимо, свято соблюдал это правило — костюмы его и сорочки всегда были в безукоризненном состоянии.
Выйдя на улицу, Делвер закурил, огляделся и медленно, немного вразвалку побрел вдоль больничного забора. Тут только он почувствовал, как ужасно устал за эти сумасшедшие несколько рабочих недель.
На углу помещался знакомый буфет — одна из тех рижских пивнушек, где надежный клиент может иной раз хватить и чего-нибудь покрепче. Убедившись в том, что сюда редко заглядывают работники больницы, вероятно опасаясь, как бы их не увидели сослуживцы. Анс Делвер иногда выбегал на минутку из операционной, чтобы в этом укромном местечке съесть бутерброд, выпить лимонаду, а порой, когда глаза уж совсем слипаются от усталости, на время отогнать ее рюмкой коньяку.