— На, прими, чтобы грипп не пристал! — сказал Делвер, протягивая ему плоскую жестяную фляжку.
— Можно.
Губы обжег перенасыщенный запахом трав, дьявольски крепкий напиток.
— Ну как? — спросил Делвер, видя, что у Петера захватило дух.
— Ничего.
— Я думаю! Это рецепт моего дяди Валерьяна, медвежьи ушки, перечная мята и полынь. Настоящий целебный бальзам!
Огненное пойло, видно, и впрямь обладало целебными свойствами: после второго глотка Петер почувствовал умиротворение. Лишь в глубине что-то ныло, но это было скорее даже приятно.
Наоборот, Делвер от четырехтравной настойки совсем раскис.
— Ты уезжаешь, Петер, — сказал он тихо, почти сентиментальным тоном. — Ваш Виктор тоже отправляется в лагеря. Профессор, наверно, поедет на конференции хирургов в Москву, Тбилиси и Киева. Все уедут, один доктор Делвер останется на месте. А почему? Потому ли, что некуда ехать? Или потому, что трусливый человек не решается даже убегать от себя и от своих неурядиц?
— Разве и у тебя какие-нибудь неурядицы? — спросил Петер равнодушно.
— Э-эх! — Делвер рывком сел. — Ну, какие у меня могут быть неурядицы? Вы влюбляетесь, вас покидают, а у Делвера ведь нет сердца, только скальпель да коши для раков! Л кузнечики все поют. Всю жизнь одно и то же!
— Да-а…
— Давеча ты, дружище, спросил, любил ли я когда-нибудь. Ты поспрошай в больнице, тебе в один голос ответят: «Нет». И все-таки…
Костер опять начал гаснуть, но приятелей это уже не заботило.
— Всякое в жизни бывало… — Делвер закурил сигарету и опять устроился полулежа. — В сорок третьем голу немцы сгоняли наших студентов на трудовую повинность пли брали в армию. По счастью, у меня тогда было плохо с легкими. Ушел я с третьего курса, и — в деревню. Под Элейю. Все лето над ульями жужжали пчелы, а по ночам трещали кузнечики. Приглянулась мне одна девушка, да так, что сон от глаз бежал. Бродил я по берегу речки сначала один, потом с ней вдвоем. Думаешь, про любовь говорил? Ни-ни! Боялся, наверно, как бы не отказала. «Может, в конце концов я бы и высказался, потому что про нас уже чесала язык вся волость: мол, этот Делвер совсем сбил с панталыку девушку, и прочее и прочее. Ну, пока собирался объясниться, зима подошла. И вдруг как-то ночью заезжают в усадьбу люди с автоматами, спрашивают: «Нет ли здесь врача?»
Ну, хозяин пожал плечами: «Врачей никаких нет, только один провалившийся студент». — «Ладно, — говорят, — студент так студент, пускай едет с нами». Надеваю я полушубок и сажусь в сани. Едем долго, молчим. Потом оказывается — это партизаны; раненый у них, надо посмотреть. «Что ж, — говорю, посмотреть можно». Привели меня в землянку, где-то на литовской стороне. Лежит один на соломе, грызет полу шинели. Колено раздроблено. Ясно, что надо ампутировать, а как? Инструментов ни каких, да, откровенно сказать, я еще никогда не оперировал. Смотрю и чувствую, что у меня по меня по лицу пот тек. «Боишься?» — спрашивает одни дядя. Напало на меня упрямство. «Кто сказал, что боюсь? Давайте резать!»
И начали резать. Сперва бритвой, потом кость ножовкой. Хуже, чем у Джека Лондона!
На другой день мой больной в бреду. Притащили каких-то лекарств, просто смех. А я ничего. Уехать нельзя, может быть понадоблюсь. Через неделю мой старик уже курит махорку и соображает, что будет делать после войны. Я собираюсь домой, вдруг приводит командир, подает мне руку и спрашивает, на чьей я стороне. Посмотрел я ему в глаза. «Ясно и так, — говорю, — чего зря спрашивать?» — «Ладно, — говорит командир. — Зачислить о отряд! Будет свой врач».
Так я стал партизаном. Иной раз случалось брать в руки автомат, перестреливаться с шуцманами; а больше все-таки я орудовал своим скальпелем. В сорок пятом распрощались: они по домам, и в университет. Понравилось мне это живодерское ремесло!
Тем же летом поехал я в Элейю, хотел разыскать свою девушку. А где она, никому не известно. Считали, что я от нее сбежал, потом и сама она куда-то исчезла — смутные были времена.
— Так больше и не встречал ее? — спросил Петер.
Делвер молча сгребал золу, словно пытаясь как можно дольше уберечь мелькавшие ы ней красные угольки.
— Встретил. Через пять лет, на операционном столе! Я тогда уже у твоего старика работал. Медсестра говорит: «Привезли какую-то женщину. Подпольный аборт, вряд ли останется в живых». — «Посмотрим», — говорю. Вошел в операционную, посмотрел, и опять пот по лицу потек… Она, только ужасно изменилась. «Не надо!» — закричала. Наверно, узнала меня. А может, и пет; лихорадка градусов сорок… Тогда у меня дрожала рука. Единственный раз в жизни!