— И что?
— Умерла, конечно. Хотел я уйти с работы, а профессор меня выругал: не твоя, мол, вина, что шальная бабенка сбилась с дороги. Может, это и верно, а может быть, все-таки я виноват: зачем промолчал тогда о своей любви?»
Костер погас. От углей подымалась лишь тонкая струйка дыма. Первый утренний ветерок зашелестел листвой ольхи, где-то поблизости монотонно забил дергач, над заводью вторил ему одинокий крик дикой утки.
Делвер поднялся и молча посмотрел на небо. Восток загорелся ярко-алым пламенем, розовый свет постепенно разливался по всему горизонту, приобретал белее спокойный, бледный оттенок, а из-за зубчатых вершин леса вырвался край ослепительно-желтого диска; он становился все больше, поднимался выше.
— Коши вынимать надо, — распорядился доктор. — Солнце-то какое!
Минут через десять пожитки были сложены, и раколовцы вышли на дорогу. Петер обулся и надел пыльник — утро было прохладное.
— Да бывает в жизни, — пробормотал он, вспоминая рассказ Делвера.
— Что? — Делвер отшвырнул ногой камешек, так что тот поскакал в канаву. — Холодно? Ко всему привычка нужна! Через полчаса будет автобус, поедем в Ригу греться.
17
Рижское лето начинается лиловой сиренью в садиках за Даугавой, расцветает многокрасочными разноцветными тюльпанами в сквере оперного театра, и вот уже весь Кировский парк утопает в сугробах белых соцветий, чтобы люди, даже в большом городе, идя по своим будничным делам, вдыхали медвяный аромат и знали, что солнце выше всего поднимается в полдень, а лето бывает в зените, когда цветут липы. И как солнце, достигнув середины небосвода, опять опускается к горизонту, так и лето, изжив пору самой пышной красы, впадает в уныние и медленно, словно нехотя склоняется к осени.
От неведомых причин вдруг начинают желтеть клены, а ветер, в утренние часы гонялись по еще пустым улицам и терзая деревья вдоль канала, целыми пригоршнями срывает увядшие листья и расшвыривает их повсюду, как капризный ребенок свои игрушки.
Люди поглядывают на небо, и все чаще поднимают воротники пальто, календари неумолимо показывают середину сентября. Мы вздрагиваем, еле высунув нос из воротника — неласкова и мокра наша осень, много принесет она дождей и ветров. Но выпадают и на диво солнечные деньки, светлые, приятные и немножко грустные, как воспоминания о минувшем лете.
Одно из таких воскресений Виктор и Айна проводили на меллужских дюнах. Над морем кружились чайки, то пролетая над пляжем и бросаясь в серую воду, то опять взмывая кверху, и тогда казалось, будто беспокойные белые птицы сами не знают, что им надо. Ветра почти не было, волны лениво катились к берегу, и вековые сосны шумели просто так, по привычке.
— От этой тишины мне порой становится жутко, — прикрыв глаза, проговорил Виктор. — В наши годы нужны бури, нужны сильные порывы.
Айна не ответила. Слова казались излишними, хорошо было молчать и слушать Виктора.
— Это бесспорно, — продолжал он. — Старшее поколение сражалось, терпело невыносимые лишения, а мы? Все уже достигнуто, завоевано. Не заведет ли нас эта тихая жизнь в болото мещанства?
— Ты так думаешь?
— Я не говорю о тебе. Ты хочешь стать и станешь врачом. Ну, а я? Еще год, и университет останется позади. А дальше? Учить ребятишек где-нибудь в Латгалии? Устраиваться в какую-нибудь редакцию?
— Почему бы нет?
— Нет, Айна! Этому не стоит посвящать свою жизнь, — покачал головой Виктор. — Корпеть над тетрадями или рукописями, пока не сгорбишься и не ослепнешь…
— Ну, тогда что же? — Айна сверкнула глазами. — Если на малые дела нет охоты, а на большие не хватает воли и сил, так и рассуждать не о чем!
За два месяца она изучила характер Виктора, его склонность поддаваться сомнениям. Знала она также, что достаточно слегка подзадорить юношу, чтобы пробудить в нем упорство и уверенность.
— Да нет, — сказал Виктор. — Работать и жить стоит! Я только боюсь, что может иссякнуть горение. Погрязнуть в обыденности — это самое страшное.
— Да? Однако миллионы людей всю свою жизнь не видят ничего другого, кроме обыденности! Разве они теряют из-за этого свою цепкость?
— Aйнa, не будем спорить. — Виктор провел ладонью по ее мягким темным волосам.
— Почему? Ты считаешь, что незачем?
— Конечно Каждый живет, как умеет. Скажем, мой брат…