Петеру же Виктор рассказывал о своих успехах и огорчениях — братья доверяли друг другу. Притом и Петера находилось о чем поговорить и с отцом. Таким образом старший сын представлял собой как бы мост между двумя вершинами семьи Вецапиней.
Теперь, когда этот мост отсутствовал, горные вершины оказались не только разобщены, но и отдалились друг от друга.
Виктор почти не жил дома, а значит, не работал и не учился. Довольно часто звонили его однокурсники, даже иногда заходили, разыскивая Виктора, — очевидно, беспокоились о нем и хотели в чем-то помочь. Но он уперся, не слушал никого и все больше отрывался от них. Зато Мартин Вецапинь накинулся на работу и на свои исследования с всепоглощающей страстью, свойственной лишь людям, постигшим, что им суждено прожить недолго.
Марта видела, что распад семья Вецапиней заходит все дальше — есть общая фамилия и квартира, в отношениях, связывающих отца с сыновьями и брата с братом, уже нет. Более чем когда-либо, она сознавала свою незначительность и бессилие; лишь та красивая, грустная женщина, что глядит с портрета в кабинете профессора, могла и умела объединять всех своих трех мужчин. Марта для этого стишком слаба, ей не дано таких прав.
Тяжкой походкой усталого человека к столу подошел Мартин Вецапинь. Годы и перенесенная болезнь согнули его плечи и спину, но огромная, массивная фигура все еще выражала могучую, почти несокрушимую силу. Глаза чуть-чуть сузились, и все-таки под его прямым взглядом каждый чувствовал, что профессор видит все, даже то, что таится в глубине.
— Виктора нет? — спросил он низким, хрипловатым голосом.
— Ушел. Какие-то дела у него.
Марта тоже села за стол, зная, что профессор не любит обедать в одиночестве.
Они долго молчали. Вецапинь налил ceбe вторую тарелку щей, но ел без аппетита.
— Вон как устали опять, — с упреком сказала Марта. — Хоть сегодня-то отдохнули бы.
— Ерунда, — буркнул профессор и отодвинул тарелку. — Через десять минут Делвер будет здесь.
— И опять до двенадцати?
— Сегодня подольше. В больницу пришло много писем. Не мы единственные кромсаем сердца.
— Вам нужно выспаться. Утром опять на работу!
Марта стала убирать со стола.
— Высплюсь в могиле. — Вецапинь медленно встал. — Пусть тогда работают сыновья.
— Сыновья, — повторила Марта, взглянув на профессора. — Не знаю, может, это не мое дела. Надо бы вам поговорить с Виктором.
— Да? — Вецапинь поднял брови. — А что случилось?
— Пока ничего, а может и случиться. Виктор так поздно возвращается. — Разве вы знаете, где он проводит вечера?
— Нет, не знаю. Мне и не надо знать.
— А может, все-таки надо? Ему только двадцать четыре года, и он ваш сын.
— Он Вецапинь! — повысил голос профессор. — Сроду не бывало, чтобы кто-нибудь из Вецапиней сделался негодяем или любителем легкой жизни. С Виктором я потолкую, это можно. — сказал он, как бы успокаивал себя. — Когда придет Делвер, свари нам кофе. Только не ячменного. Сердце у меня в порядке!
Делвера не пришлось долго ждать. Вскоре после половины восьмого раздался его короткий звонок. Слегка разрумянившийся (на сей раз всего лишь от быстрой ходьбы), ассистент профессора, не дожидаясь особого приглашения, уселся в глубокое кресло и шваркнул на cтол портфель.
— Из больницы? — спросил Вецапинь.
Делвер кивнул.
— Что там нового?
— Профессор, да вы же сами вышли из операционной всего два часа назад! За это время в мире не могло свершиться больших перемен.
— Значит, не резал?
— Чуть-чуть. Один гражданин сунулся под троллейбус. Теперь лежит и обдумывает свое поведение.
Профессор нахмурил лоб.
— Что он себе поломал?
— Ничего особенного, — сказал Делвер с ласковой улыбкой. — Несколько ребер и голову.
— Ты с ума сошел. — Вецапинь встал и оперся ладонями об стол. — Почему не звонил? Ты же был один.
— Ну и что ж? Взял и заштопал.
— Я вижу, ты без резни дня прожить не можешь!
— Правильно, — вздохнул Делвер. — Надо же чем-то заняться. Ведь вы мне запретили бороться с зеленым змием.
Вецапинь взглянул на своего ассистента и расхохотался. Если есть люди, чей смех поэты сравнивают с серебряными колокольчиками или соловьиной третью, то смех профессора, в лучшем случае, вызывал представление о раскатах грома.
— Тебе, черту, запретишь! — наконец выговорил он. — Помню, когда я еще учился, нам один доцент говорил, что каждому человеку отмерена определенная норма спиртного. Выпил ее — и крышка. Тебе, видать, отпустили несколько бочек сверх нормы! Как же я тебе запрещу?