— Как так никого? Эвон ворошится, вроде бы человек. А?
— Почем я знаю, — сердито ответил сын.
И мать долго не решалась заговорить снова, предложить Михаилу поесть. Потом все-таки набралась духу.
— Поешь, Минька, — сказала она заискивающе.
— Не хочу.
— Ты на хлеб не серчай. Поешь — больше сработаешь.
— Да не хочу я… Отстань!
Мать все смотрела на конец загона, ее тянуло туда, и она пошла.
— Куда ты? — позвал тотчас сын. — Давай… брюхо подвело… Что там у тебя?
Она послушно вернулась, подала ему, присела на полосу рядом. Михаил набил рот хлебом и прильнул к кувшину.
— Важно… ух, важно! — бормотал он, захлебываясь молоком и жадно ощупывая закусанную краюху. — Хлеба-то, кажись, маловато принесла, Михайловна… Вот поем — иди домой. Нечего тебе здесь делать.
Не отвечая, мать все оглядывалась на край загона.
— А ведь это Настюшка, — сказала она по догадке и покосилась на сына.
Кувшин качнулся у него в руках, молоко пролилось на рубаху.
— Она самая… — нехотя проронил он, утираясь. — Принесла нелегкая…
— Но, но! — погрозила мать.
— А что? Опять вожжами? — рассмеялся Михаил, залезая всей пятерней в кашник со сметаной.
— А уж чем придется, — усмехнулась мать.
Все светлела вокруг нее ночь, так, по крайней мере, ей казалось. Она не могла больше сидеть, порывисто вскочила и, как маленькая, сгорая от любопытства и нетерпения, побежала, спотыкаясь, межой на край загона.
Верно, это была Настя Семенова, одинокая, крохотная. Она перестала теребить, как только подошла Анна Михайловна, поздоровалась, отвернулась и заплакала.
— О чем ты? — спросила Анна Михайловна.
— Мишу… жа-алко… — прошептала Настя.
Анна Михайловна погладила Настю по голове.
— Стоит его жалеть, баловника, — проворчала она и еще раз погладила Настины волосы. — Ишь растрепала косы-то… длинные какие.
Помолчала и добавила:
— Смерть не люблю стриженых.
Не успели они поговорить, как где-то близко зафыркали кони, затарахтели, приближаясь, гремучие колеса. Анна Михайловна замерла, прислушиваясь. Она опять ничего не видела, ее окружила темень, но зато с груди будто камень свалился. Радостно различила голоса… Один миг, и снова ее задавило горе.
— Проваливай, проваливай! — послышался озлобленный голос Михаила.
— Я тебе провалю! Дай дорогу!.. — отвечал второй, такой же страшный.
«Подерутся… сейчас подерутся. Господи!» — мелькнуло у матери, и она заметалась на конце загона. Бежать и разнимать — поздно, кричать — не послушаются.
— Что же это… Настя? Что же это, а? — в отчаянии причитала Анна Михайловна и вдруг затихла.
— Садись и правь лошадьми, — внятно сказал Алексей.
— Я?
— Ты.
Молчание.
— Садись, говорят тебе, — повторил Алексей. — Я принимальщиком буду. Ну?..
— Доверяешь, братан?!
Свист оглушил Анну Михайловну.
— Эх, вороные, удалые! — запел-засвистел Михаил, ударили копыта, и пошла в лад песне и топоту копей греметь теребилка.
— Пойдем, Настя, спать, — устало сказала Анна Михайловна.
С этих пор перестала мать тревожиться за сыновей. Они по-прежнему соперничали и дружили, все так же не давали друг другу спуску что в деле, что в пустяках, и Анна Михайловна по привычке бранила ребят, но спокойно было ее сердце, тихо и светло на душе. Словно прозрев, разглядела она сыновей в первый раз близко и хорошо, все запомнила, все полюбила и, главное, поняла, что так оно и должно быть, а не иначе. Не расти тополю плакучей ивой, не стоять Волге-матушке болотом, не холодеть молодому сердцу камнем.
Еще больше стала дорожить Анна Михайловна временем, когда сыновья были дома и они втроем на досуге сумерничали, разговаривая про всякие разности. И хорошо было посмеяться над шутками Михаила и послушать, как читает газету Алексей, и просто помолчать, поглядеть на сыновей, тихо порадоваться.
Иногда к ним забегали приятели, приводили с собой девушек, в избе становилось тесно и шумно. Мать уходила на печь и оттуда, свесив голову, смотрела и слушала, как забавляется молодежь.
Все было не так, как прежде. Парни не садились к девушкам на колени, не озорничали. Игры с поцелуями заводились редко, их как-то стеснялись, презирали. Молодежь больше всего любила, сбившись в кучу, разучивать новые песни или стучать по столу костяшками, выкладывая из них какие-то замысловатые, непонятные фигуры. Часто ребята спорили обо всем, что вычитали из газет и книг, спорили по разным пустякам, и не поймешь: в шутку или всерьез, потому что и смеху бывало много, а сердитого крика еще больше. Любили они также шептаться, мечтать, что ждет их в жизни, куда пойти учиться, работать да когда можно будет автомобиль завести, аэроплан, чтобы путешествовать и друг к другу в гости ездить, и всякое такое, что смешило и радовало Анну Михайловну.