И Вальтер помчался к баумвалльской станции. Но оказалось, что на линии, проходящей над гаванью, движение закрыто; поезда на Бармбек и Эймсбюттель шли только от Ратхаусмаркта.
Значит — к Ратхаусмаркту…
— «Фр-ронт»! Ор-р-ган националистской Германии!
Вот это новость! Кто же так молодцевато вышагивает по тротуару и трескучим, на далеком расстоянии слышным голосом выкрикивает название своей газеты на углу Ратхаусмаркта, у входа на станцию надземки, именно там, где особенно густ людской поток?
— «Фр-ронт»! Ор-р-ган националистской Германии!
На газетчике кавалерийские штаны и высокие сапоги. Его мясистая физиономия прочерчена рубцами. Вокруг тонкогубого злого рта залегли глубокие складки. Ненависть и презрение светятся в холодных колючих глазах. Нарочито громко стучит он своими коваными сапогами; с презрительной ухмылкой оглядывает лица глазеющих на него прохожих. В его трескучем голосе — вызов.
— «Фр-ронт»! Ор-р-ган националистской Германии!
Прохожие обступили его и с удивлением осматривали. У многих в глазах светилось торжество, иные смущенно косились на стоящих рядом. У ратуши, в оживленнейшем центре города, среди бела дня воскрес в лице отставного капитана пропагандист милитаризма. Ошибиться насчет этого голоса нельзя было.
— «Фр-ронт!» Ор-р-ган националистской Германии!
Что же, в сущности, было в этом «органе националистской Германии»? Насмешка и издевка над слабостью и отсутствием единства среди рабочих и социал-демократов. Об ударе кинжалом в спину фатерланда, о том, что Ноябрьская революция — преступление, говорилось в нем. Демократов эта газетенка называла демагогами, рабочих — чернью. Вот что можно было прочесть в этом листке, заплатив двадцать пфеннигов.
— «Фр-ронт»! Ор-р-ган националистской Германии!
А в ратуше заседал бюргершафт. Председательствовал социал-демократ большинства. Социал-демократы большинства защищали мероприятия правительства. Независимые социалисты устраивали обструкции.
— «Фр-ронт»! Ор-р-ган националистской Германии!
У Вальтера сжалось сердце. То были не просто выкрики газетчика; то была фанфара: человек вчерашнего дня встал из гроба и требовал реванша…
Карлу Брентену пришлось принять решение, от которого он не прочь был бы уклониться. Но он понимал, что пришло время раскрыть карты, открыто заявить о своих убеждениях. В эти крайне тяжелые для него времена ресторан Дома профсоюзов, покупавший у него сигары, в какой-то мере помогал ему держаться на поверхности. Заведующий хозяйством Клингбейль был приятным, отнюдь не прижимистым клиентом; когда Карлу уж очень туго приходилось, Клингбейль платил ему авансом за тысячу сигар. В декабре прошлого года Шенгузен помог Брентену установить эту деловую связь и с тех пор неизменно оказывал ему покровительство.
И вдруг все кончилось.
Заведующий хозяйством принял Брентена чрезвычайно любезно. Они присели за столик и выпили по рюмке тминной и по кружке пива. Но затем Клингбейль заявил без обиняков, что «Кооперативное общество оптовых закупок» сделало ему необычайно выгодное предложение.
«Ага, — подумал Брентен, — он хочет, чтобы я снизил цены. Ну, это еще полбеды, цены таковы, что можно без особого ущерба пойти на некоторые уступки».
…Но суть не в этом, продолжал Клингбейль. Кооператоры обращают его внимание на то, что нынешний поставщик сигар для ресторана Дома профсоюзов — ярый большевик.
Тут уж Брентен понял, где собака зарыта.
Клингбейль заявил, что он охотно будет у него брать то же количество сигар, но только в том случае, если Брентен вернется в социал-демократическую партию. Тогда ему нечего бояться конкуренции оптовиков. Если же нет — ну, тогда…
Другими словами — торговать своими убеждениями, сказал Карл. Что общего между торговлей сигарами и междоусобной борьбой рабочих партий? И ведь в конечном-то счете он, Брентен, социалист.
Клингбейль снисходительно улыбнулся и спросил:
— Вы кто, Брентен — делец или политик?
— И то и другое!
— Чудесно! Значит, вы политический делец. Так вступите в социал-демократическую партию Германии! Бог мой, трудно это вам, что ли! И тогда — даю вам слово — я буду брать у вас впредь ежемесячно пять тысяч ваших «домашних».
— Я подумаю, — ответил Брентен. Он поднялся и нетвердым, тяжелым шагом вышел из ресторана…
И вот он сидит у окна, курит бразильскую, пускает под потолок кольца дыма и думает, думает. Надо договориться с самим собой: дела или политика? Нет, более того: кусок хлеба или принципы? Если слушаться голоса совести, он при данном положении вещей — банкрот… Если же он уступит, он, вероятно, сможет медленно, но верно выбраться из тупика. Значит, как же? Назад, в социал-демократическую партию? Нет! Никогда! Лучше погибнуть. Гм!.. Погоди!.. Горячиться не следует! В его партии «независимых» никому до него дела нет. Во время катавасии с жилищной комиссией никто и бровью не повел, когда он остался ни с чем.